— Папа… Лиза… она… она всё увидела… — выдохнула она, голос её сломался, как хрупкий фарфор.

— И что? — перебил он с ледяным спокойствием, в котором чувствовалась усталость и презрение. — Она что, в свои 22 не знает, чем мужчина с женщиной занимаются в койке? Или ты думаешь, она всё ещё спит в обнимку с плюшевым зайцем?

— Папа… — прошептала Лена, не в силах ни дышать, ни думать, будто эта одна-единственная часть речи могла объяснить всё, что она чувствует, всё, что у неё отняли.

Он бросил на неё короткий, тяжёлый взгляд, полных усталости и раздражения, будто перед ним не дочь, а нелепая, истеричная актриса, провалившая очередную репетицию.

— Что — папа, Лена? — отрывисто бросил он. — Ну, переспал твой муж с малолеткой. И что? Это повод превращать вечер в мыльную оперу? Что мешало тебе всё решить по-тихому? Убрать её из дома. Без криков, без сцены, без цирка.

— Папа! Он мне изменил! — голос Лены сорвался, взвизгнул, захлебнулся. Волосы прилипли к щекам, глаза наполнились слезами, которые она уже не могла сдерживать. — Он! Мне! Изменил!

Внезапно Лена дернулась от резкой боли. Отец со всего размаху отвесил дочери пощечину.

— А то ты не знала, что ваш брак трещит по швам! Да? Знаешь, Лен, я всю жизнь тебя оберегал, но не думал, что ты помимо того, что капризная истеричка, так еще и тупая. Твой муж давно уже устал от тебя! И в этом ты сама виновата!

Женщина потрясенно смотрела на отца, осознавая, что вся ее жизнь разбилась на мелкие осколки. Сложности в браках есть у всех, но…. она не думала, не думала, что все зайдет настолько далеко.

— Гости разошлись, — холодно произнес мужчина, с брезгливостью глядя на погром в кабинете. – Лизе я дал пиздюлей и закрыл в комнате – пусть подумает о своем поведении. Моя внучка вела себя как бешеная обезьяна! Такое воспитание ты дала дочери?

Он с презрением оглядел кабинет, задержавшись взглядом на разбитом ноутбуке и вбитых в ковер осколках.

— Господи, — ослабил галстук, расстегнул верхние пуговицы рубашки, — нашли идиотки из-за кого поднимать истерику! Тупая прошмандовка… нищая шмара, которая не могла на вечере и двух слов связать. Лизке будет урок – нечего в дом всякую погань тащить. Да и тебе тоже.

Снял пиджак и небрежно бросил его на стол.

— Сейчас сюда поднимутся люди, всё приберут. Если хочешь — сменим мебель, ковёр, даже чёртов стол. Ни одного следа этой шлюхи здесь не останется. Никаких запахов, волос, пятен, иллюзий. Всё будет стерильно. А ты — придёшь в себя, умоешь лицо, наденешь платье и перестанешь вести себя как истеричная школьница. И свою дочь — тоже приведи в порядок.

— Я… — хрипло прошептала Лена, но голос предал её. — Я… будет развод.

Он посмотрел на неё с такой спокойной окончательностью, что в комнате похолодало.

— Не будет, — произнёс он спокойно. — В нашей семье, Лена, разводов не бывает. Ни по любви, ни по боли, ни по глупости. Можешь завести любовника — думаю, Роман не будет возражать. Можешь спать в другой спальне, можешь отравить эту девку, можешь раздавить её так, чтобы другим неповадно было. Но развода не будет.

Он подошёл к окну, распахнул створку, вдохнул ночной воздух — и снова заговорил, буднично и ровно:

— Я только что получил пост председателя парламента. Слышишь? Возможно – стану сенатором. Я не позволю тебе, своей дочери, сорвать это из-за какой-то безродной шавки, которой, по-хорошему, даже на кухню в этом доме входить нельзя было. Всё, что происходит в этой семье, — это часть дела. А в моём деле — слабость стоит слишком дорого.

— Папа…. – Лена моргала, слова отца в голове не укладывались.

— Повторяю еще раз: с сучкой можешь делать что хочешь. Но развода не будет. Я слишком много вложил в бизнес Романа, чтобы сейчас из-за твоей тупости терять свои деньги. Репутацию мне вы уже подмочили. Роман свое тоже огребет, Лен, раз не смог удержать свой член в штанах хотя бы дома. Но когда он вернется домой, ты его встретишь, поговоришь, и вы продолжите жить дальше. Как хотите.

С этими словами Рублев вышел из кабинета, оставив дочь сидящей на полу в груде разрушенных вещей, осколков и запахе дорогого алкоголя.

Легкий солнечный лучик скользнул по деревянному полу, окрасив тот в золотисто-медовый цвет, пробежался по теплым доскам, скользнул на кровать. Маленький и невесомый, которому места здесь не было, благодаря тяжелым шторам на окнах, но который вопреки всему игрался в комнате и, наконец, скользнул по лицу.

В первое же мгновение после пробуждения девушка ощутила странное, даже пугающее облегчение — будто вынырнула из долгого кошмара, который, возможно, был просто бредом.

Ещё не открывая глаз, она с удивительной ясностью поняла: она больна. Просто заболела.

Голова гудела, точно её сжимали с двух сторон. В теле — ломота, как после лихорадки, словно температура то поднималась, то падала всю ночь.

Во рту — сухо, губы слиплись. Казалось, что ночь прошла в мучительной борьбе с горячкой и дурными снами, а реальность ещё не торопилась возвращать ясность.

Она пошевелилась — сначала пальцами, осторожно, будто пробуя: работает ли тело? Боль, вялость и покалывание в суставах подтверждали — да, грипп. Обычный грипп, приносящий с собой боль, слабость и горячительный бред.

Но что-то было не так.

Лора глубоко вздохнула. Запахи.

Те запахи, что ее окружали запахами дома не были. Она привыкла к ним, знала их, они каждое утро дарили ей хорошее настроение и ощущение уюта: чуть тяжелый запах книг, которые в ее квартире были повсюду, едва ощутимый — плесени и влажности – сколько не борись с ними в старом фонде они невольные спутники каждой квартиры, лаванды – которую она так любила добавлять везде – от мыла, которое делала сама до постельного белья, куда клала маленькие саше.

Здесь запахи были другими: более холодными, чужими. Запах духов — мужской, тяжёлый, тягучий, с таким насыщенным шлейфом, что от него кружилась голова. Знакомый. Слишком знакомый. И вместе с ним в животе мгновенно возник липкий ком, плотный, ледяной, расползающийся страхом по внутренностям.

Аромат кофе — всё отчётливее, всё ближе, как будто кто-то варил его в другой комнате, и этот запах, привычный и домашний, здесь звучал как издевательство, потому что в её квартире он появлялся лишь тогда, когда она сама поднималась утром, включала турку и тянулась за любимой чашкой.

И — постельное бельё.

Свежее. Слишком свежее. Холодное, выстиранное до стерильности, без запаха тела, без следов сна. Так пахнет только гостиничное бельё — то, что она так хорошо знала, помогая когда-то матери, работавшей горничной в отеле у моря. Безликий запах обезличенного уюта, вычищенного до блеска, до потери всякой души.

Лора открыла глаза — и мир вокруг стал не просто чужим. Он стал страшным.

Воспоминания обрушились с ужасающей силой. То, что она считала бредом от горячки, внезапно стало ее реальностью.

Большая, светлая, уютная комната с огромным окном, задернутым шторами, а сквозь него – непрошенный лучик света. Огромная кровать, удобная, уютная в любое другое время, прикроватный столик на котором стоял стакан с водой, бутылочка с перекисью, ватные диски, марлевые тампоны… новое белье на кресле… еще не распакованное, дорогое, кружевное, с бирками…. Её взгляд отразился в большом телевизоре напротив — чужая, незнакомая девочка в огромной футболке, чужой, явно мужской, висевшей на ней, как одеяло на теле ребёнка. Лицо было распухшим, губы — воспалёнными, глаза — покрасневшими, волосы спутанными. На ключице, расползаясь лиловыми прожилками, распустился багрово-синий синяк — след, напоминавший клеймо. Между ног саднило, напоминая о том, что происходило с ней вчера вечером.

Лора чувствовала, как ее начинает трясти. От ужаса, от отвращения, от боли.

Но самое страшное она обнаружило, повернув голову. Постель на второй половине была смята. Подушка, простыня, одеяло еще носили следы того, кто делил эту ночь с ней. Несли его запах, его пот, его тело. Воспоминания о его ласках и его поцелуях на ее теле.