— Семён, — коротко кивнул он водителю, который не осмелился обернуться, но тихо кивнул в зеркале.

— Лор… — он повернулся к ней, всматриваясь в её лицо, от которого не осталось ни одного знакомого штриха. — Скажи мне… адрес. Пожалуйста.

Она молчала, глядя перед собой в одну точку. Русые волосы облепили тонкое личико, похожее на мордочку котенка с большими синими глазами.

— Роман Савельевич… — осторожно, извиняющимся тоном произнёс водитель, обернувшись вполоборота и мельком взглянув в зеркало заднего вида. Его глаза — внимательные, взрослые, чужие — задержались на Лоре, и в них на миг промелькнуло нечто похожее на сострадание. — Куда едем?

Роман, всё это время крепко обнимая Лору за плечи, прижимая к себе, не желая отпускать даже на мгновение, прикрыл глаза. На секунду. Лишь на вдох.

— Давай… — выдохнул он. — Семён, нам нужно… спокойное место. Тихое. Там, где никто не найдёт. Ни сейчас, ни потом…

— Понял, — коротко кивнул водитель, переключаясь на дело. — Минут через пятнадцать будем на месте.

Машина мягко свернула с освещённой трассы на тёмную боковую дорогу, и город с его огнями, шумом и множеством чужих глаз остался позади.

Лена горела изнутри.

Огонь боли и ненависти разгорался в груди с такой яростью, что дышать становилось трудно. Она чувствовала, как внутри пылает настоящий пожар, разъедающий лёгкие, давящий в висках. Всё в её теле дрожало — от предательства, от унижения, от невозможности поверить в увиденное.

Она металась по кабинету Романа, как буря, даже не пытаясь себя сдерживать. Стулья с глухим грохотом падали на бок, сталкивались с мебелью. Резким движением она распахнула стеклянную дверцу дальнего шкафа — того самого, где хранились дорогие сувениры, привезённые Романом из десятков деловых поездок. Тяжёлые бумажные пресс-папье, бронзовые миниатюры, резные часы — всё летело на пол, разбиваясь вдребезги.

Фарфоровые статуэтки, те, которыми он так гордился, — собрание тонких, изящных фигур, за которыми он гонялся по миру — Лена сбивала с полок нарочито точно, метко, с особой злостью.

Они с хрустом падали, раскалываясь на осколки, словно всё, что он собирал годами, теперь должно быть уничтожено — как ложь, на которой строилась их семья.

Следом за статуэтками в стену полетел его рабочий ноутбук. Экран треснул, корпус раскрылся, как раковина, выбрасывая из себя осколки пластика и клавиш. Лена смотрела, как он упал, и вдруг почувствовала короткое, садистское удовлетворение.

Разрушить всё, что ты любишь, Рома. Всё, что ты хранил. Как ты разрушил меня.

Её движения становились всё менее осознанными и более автоматическими. Она разрывала папки с документами, рвала страницы, бросала книги на пол, растаптывала каблуками бумаги, фотографии, каталоги. Каждая вещь в этом кабинете теперь казалась ей предателем, хранящим следы его двойной жизни. Всё, к чему прикасался он, казалось отравленным.

— Лена, остановись, — мягко вошел в кабинет высокий седой мужчина. — Хватит....

Лена застыла на миг — хищник, застигнутый светом прожектора. В её руке была тяжёлая бутылка коньяка, которую она только что выдернула из нижней полки барного шкафа. Секунду она держала её, будто решала, швырнуть ли в стену или в человека, стоящего у порога.

Потом — резкий жест. Бутылка с глухим звоном полетела вниз и разбилась о деревянный пол, расплескав вокруг себя тёмно-золотистую лужу. Запах дорогого алкоголя тут же смешался с запахом разбитого фарфора, лака, пыли и горячего женского отчаяния.

— Папа… — выдохнула Лена. Голос её был хриплым, сухим, изломанным.

Она не смотрела на отца. Её глаза вдруг зацепились за угол кабинета, и то, что она там увидела, ударило по ней сильнее любого оскорбления.

На ковре, между ножками кожаного кресла и низкого журнального столика, лежало нечто крошечное, белое, нелепое и унизительно интимное.

Трусики.

Женские.

Белые.

Простые.

Не из тех, что носит женщина её возраста и положения. Не кружевные, не дорогие, не соблазнительные. А дешёвые, юные, едва ли не школьные. Чистые, аккуратные — как самоуничижение в белом хлопке.

Лена почувствовала, как в горле встал ком, как внутри что-то оборвалось. Волна тошнотворного омерзения накрыла её с головой — не только к мужу, к той девчонке, к себе… а ко всему этому пространству.

С мучительной ясностью, с той жестокой хрустальной чёткостью, которая бывает только в моменты абсолютного унижения, Лена осознала: пока она, хозяйка дома, жена, мать, гостья собственного праздника, стояла у бассейна, улыбалась, принимала комплименты и бокалы, — её муж, её Роман, мужчина, с которым она прожила годы, доверяла тело, имя, время, в это самое время, здесь, за этой дверью, снимал с чужого тела эти белые, невинные, ничем не примечательные трусики.

Она даже не успела испугаться — боль обрушилась без предупреждения, мгновенно, и с такой силой, что тело отказалось её держать.

Лена завыла — не по-человечески, нестерпимо, беззвучно, как воют звери, лишённые логики, но не чувства.

Рухнув на колени, она ударилась о пол, не заметив ни боли, ни твёрдости, и прижала руки к вискам, будто пыталась заткнуть собственное сознание, отгородиться от нарастающей лавины образов, где Роман — её Роман — опускается на колени перед девичьим телом, то ли нежно стягивая с него ткань, лаская каждый изгиб, то ли срывая её с яростью и голодом мужчины, которому больше не нужны слова.

Как он это делал?

Осторожно, с трепетом, с изучающей страстью? Или грубо, хищно, так, как он когда-то брал её, в первые годы, когда ещё горел?

Руками? Ртом? Сразу? До конца? Без прелюдий, без совести, без сожалений?

Каждая мысленная картинка вспыхивала в её голове, как пощёчина, оставляя ожоги, и, казалось, уже невозможно было ни остановить поток этих видений, ни выбраться из них.

Она закрыла лицо руками, как будто могла заслониться от этих образов, выцарапать их из себя. Начала раскачиваться взад-вперёд, вцепившись пальцами в виски, стараясь выдавить из головы саму память.

— Сука… тварь… дрянь… — бормотала она сквозь вой. — Ты, Рома… ты… — слова тонули в рыданиях, в зверином стоне.

Она проклинала всех — и никого в частности.

Проклинала не словами, а всей своей изломанной, униженной, расколотой болью.

Комната вращалась, под ногами не было опоры.

Оставалась только боль, унижение… и белые, аккуратные, девственные трусики в углу комнаты.

— Лена, — голос прозвучал не громко, но так жестко, что воздух в комнате словно сгустился.

Мужчина с каменным лицом, шагнул вперёд и резко схватил дочь за плечи, желая вытрясти из неё весь этот животный вой, истерику, внутренний пожар.

— Довольно! Хватит! — произнёс он, встряхнув её так, что тело дёрнулось, словно марионетка, потерявшая контроль над своими нитями. — Остановись уже, слышишь меня?!

— Папа… — прошептала она, с трудом выдавливая слова сквозь хрип и слёзы.

— Не ты первая и не ты последняя, — резко бросил он, вглядываясь в побелевшее лицо, — кому муж изменил, оттрахав молодую подстилку.

Голос его был холоден, без тени сочувствия, как лезвие ножа по стеклу.

Лена подняла на него взгляд, и лицо её, перекошенное болью, слезами, ошеломлением, казалось незнакомым — даже самой себе.

— Что ты… что ты сейчас сказал? Папа… как ты можешь?..

— Могу что? — его тон стал ещё резче, раздражённым и пренебрежительным. — Потакать твоим истерикам? Или, может, истерикам моей обожаемой внучки, которая таскает девку за волосы на глазах у всей прислуги и гостей? Вы что, обе спятили?

Он хлестал словами, как плёткой, не заботясь, где попадёт — по гордости, по ране, по сердцу.

Лена вздрогнула. Её дрожь стала заметной — не только от шока, но от какого-то глубинного, первобытного чувства, которое нельзя назвать ни обидой, ни стыдом, о котором она, как ей казалось, забыла на долгие годы.