Лора вскрикнула — резко, в голос — будто только сейчас, через боль, окончательно очнулась, наконец распознала происходящее как реальность. Страх прорвался сквозь пустоту.

Но она не защищалась.

Не кричала.

Не закрывалась руками.

Она просто сидела, покачиваясь под ударами, как тряпичная кукла, которую трясут в бессмысленной ярости. Абсолютно без сопротивления.

— Тварь! Гадина! Шлюха! — выкрикивала Лиза, срываясь на вой, в котором звучало не только бешенство, но и отчаяние, ревность, горечь предательства.

Её лицо исказилось, в красивых чертах проступила дикая, нечеловеческая боль.

Она не видела отца.

Не видела мать.

Она видела только Лору.

— Лиза! — Роман, ошеломлённый, словно на миг забывший, кто перед ним, наконец бросился вперёд, но не успел — потому что Лена, не сказав ни слова, налетела на него как буря.

Она вцепилась в его грудь, толкнула, ударила, без всякого предупреждения, с той самой яростью, в которой женщины дерутся не за справедливость, а за униженное достоинство.

И снова всё смешалось: крики, рыдания, борьба, кровь, разорванная ткань, длинные волосы в руках.

Лиза, будто обезумев, рванула Лору за волосы, заставляя ту подняться с дивана. И с неожиданной, пугающей силой, поволокла бывшую подругу к выходу — прямо по ковру, за тонкие локоны, вырывая пряди, осыпая её ударами и бранью, в которой сквозили и ненависть, и обида, и глубокая внутренняя рана, ещё не осознанная.

Лора пыталась лишь прикрыть лицо, заслоняясь от ударов, бессильно сжав плечи. Она не сопротивлялась — не могла, не умела, не понимала, зачем. Всё происходящее обрушивалось на неё, как поток грязной воды: хлестал, душил, сбивал с ног, но не оставлял даже инстинкта защититься.

Роман, сжав зубы, обеими руками удерживал разъярённую Лену, которая вырывалась, шипела, проклинала, бросалась вперёд, стараясь вырваться из захвата и врезать не только по лицу, но и по прошлому, которое рухнуло прямо у неё под ногами.

Её волосы — густые, тёмно-русые, роскошные — растрепались, сползли с плеч, рассыпались по обнажённой спине, а изящное платье, которое ещё недавно выглядело как символ утончённости, теперь только подчёркивало дикость и неконтролируемость её состояния.

От резкого, приторного запаха духов, словно перенасыщенного ложной роскошью, Романа замутило. И мутило не только от запаха — от всего происходящего, от того, что он видит, но не может остановить.

Он отчаянно смотрел, как его дочь волочит Лору прочь, как сыплются удары, как расползается по ковру эхо чужого ужаса, но отпустить Лену не мог. Он знал её слишком хорошо.

В таком состоянии она была способна на всё.

Абсолютно на всё.

Лену трясло, словно её тело стало проводником для неконтролируемой ярости. В груди бушевало адское пламя, обжигающее рёбра, готовое вырваться наружу и спалить дотла всех, кто находился в этом проклятом кабинете. Её ногти впивались в ладони, оставляя багровые полумесяцы, а дыхание срывалось на короткие, рваные вдохи, будто воздух стал слишком густым, чтобы его проглотить.

В её доме! На её празднике! Её муж!

Роман, её Роман, тот самый мужчина, с которым она делила годы, кольца, постель и фамилию — трахал на столе их кабинета девчонку. Подругу их дочери. Жалкую нищебродку, которую Лиза, с её дурацкой добротой, притащила в их дом, пожалев, как блохастого котёнка, подобранного на помойке. Эту Лору — убогое ничтожество с вечно опущенными глазами и голосом, который едва пробивался сквозь её вечную робость. Тварь, которую Лена, поддавшись минутной слабости, из жалости пригласила на этот чёртов праздник, наряженная в платье, которое, небось, стоило ей половины зарплаты. А теперь эта тварь дрожала в объятиях её мужа! Её Романа, который посмел прикрыть эту сучку своим плечом, словно она была чем-то ценным, а не грязью под его ногами. Его окровавленная рубашка, мятая и расстёгнутая, всё ещё хранила следы их предательства, а его взгляд — тот самый, который когда-то принадлежал только Лене, — теперь защищал эту девку. Лена чувствовала, как её сердце сжимается от боли и ярости, а в горле застревал крик, который она не могла выпустить.

Лиза волокла Лору по коридору, не обращая внимания на то, что та практически не сопротивляется. Била ногами и руками, кричала.

Вытащила девушку из дома и швырнула к бортику бассейна, подсвеченного синими, зелёными и розовыми огнями, как сцена в ночном клубе. Та не устояла — покачнулась, упала на колени, с трудом удержавшись, чтобы не соскользнуть в воду.

— Пошла вон, шлюха! Убирайся, тварь! — кричала Лиза, её голос звенел, как разбитое стекло, и каждый раз звучал всё громче, всё пронзительнее, словно он мог перекричать собственную боль.

Лора, дрожа всем телом, прикрыла плечи руками, будто надеялась спрятать не только оголённую кожу, но и свою уязвимость, свою стыдливую тишину.

Это только сильнее раззадорило Лизу.

Она метнулась к ближайшему официанту, выхватила с подноса вазочку с мороженым — и с хищной, театральной жестокостью вывалила её содержимое Лоре на голову. Липкая сладкая масса растеклась по волосам, по шее, по спине, стекая вниз, оставляя следы — как метки позора.

И следом — новый удар.

И ещё.

Снова открытая ладонь по щеке.

Так, что голова Лоры моталась в стороны, словно у сломанной куклы.

Разорванное платье висело лоскутами — некогда элегантный вечерний наряд теперь походил на тряпьё, испачканное кремом, потом и чьим-то презрением. Спутанные волосы прилипли к щекам и шее, влажные от мороженого, слёз и вечерней влаги, а на бледной коже лица начали проявляться синеватые полосы и отёки — следы от ударов, нанесённых с тем ожесточением, какое редко бывает между женщинами.

— Лиза, остановись! — Роман, наконец, прорвался сквозь оцепеневшую толпу, перехватил дочь за талию и, не обращая внимания на её выкрики и вырывания, передал её подбежавшему охраннику, бросив тому короткий, не терпящий возражений взгляд.

— Не смей её трогать! — выкрикнула Лена, подбегая ближе, с искажённым лицом, и сорвавшимся голосом, который дрожал не от страха, а от боли и бессилия. — Убирайся, Роман! Забирай свою шмару и убирайся отсюда!

Мужчина стиснул челюсти, и по движению его скул было видно, как он едва сдерживает порыв что-то ответить — резко, грубо, окончательно — но вместо этого остался молчалив, словно смирился с тем, что сейчас ни слова уже не изменит.

— Лена, успокойся, — в этот момент к ней подошёл ещё один мужчина — высокий, седовласый, с прямой спиной и ледяным, выверенным тоном, в котором звучали и привычка к власти, и равнодушие к чужим чувствам. В его глазах вспыхнул холодный металлический блеск. — Рома, забери свою поблядушку и проваливай. Пока я ещё сдерживаюсь.

Роман молча кивнул, не отвечая ни на оскорбления, ни на взгляды, и шагнул к Лоре, чьё измятое, униженное тело казалось готовым исчезнуть в каждой тени. Он бережно набросил на её плечи свой помятый пиджак —пахнущий дорогим парфюмом и сигарами — и, не говоря ни слова, мягко взял её за запястья, помогая подняться с холодного мрамора пола.

Лора не сопротивлялась. Не плакала. Не смотрела по сторонам. Словно заводной механизм, отслуживший свой срок, она безвольно переставляла ноги, то ли не осознавая, куда идёт, то ли не имея сил остановиться. Шум вечеринки за их спинами стихал — не в реальности, а в её сознании, которое отдалялось, отступало, отгораживалось от происходящего, как от кошмара, из которого не удаётся проснуться.

Когда они пересекли порог особняка и ступили на влажную от вечерней росы лужайку, один из каблуков Лоры с предательским щелчком подломился, и она, потеряв равновесие, едва не упала на землю. Роман среагировал мгновенно — подхватил её за талию, прижал к себе, как будто этим жестом мог защитить не только от падения, но и от воспоминаний.

— Тише… родная… тише, — прошептал он, едва слышно, будто успокаивал не её, а самого себя. — Сейчас… сейчас всё будет…

Открыв дверцу автомобиля, он усадил её на заднее сиденье — осторожно, как раненого ребёнка, боясь причинить лишнюю боль, — а затем сам опустился рядом, не отпуская её руки. Его пальцы легли на её плечи, укрывая, согревая, словно в этом жесте была попытка собрать заново всё, что в ней только что разорвали.