Она выговорила фамилию с трудом, как горькое лекарство.

— Это больно, Рома. Очень больно для нашей девочки. Лиза… она нежная, доверчивая, добрая. Она верила этой… — голос дрогнул, но Лена сдержалась. — А теперь на ее глазах рушится вся наша семья.

В груди Романа болезненно сжалось, но он не позволил себе показать этого. Только еще сильнее опустил голову, будто хотел спрятаться от ее слов, от своей вины, от самого себя.

— Как мы дошли до этого, Лена? – вдруг тихо спросил он. – Как докатились до такого?

— Я не знаю, Ром… и никто не знает…. Молчали, когда нужно было говорить, закрывали глаза, когда нужно было решать проблемы…. Не знаю…. – она замолчала, посмотрев на чистое голубое прозрачное небо. – говорят в развале брака всегда виноваты двое, Ром. Моя вина тоже есть – я перестала слышать тебя все последние годы. Воспринимала то, что ты есть, как должное….

Она что-то говорила и Роман чувствовал, как от ее слов ему становится чуть легче на душе, так как было много-много лет назад, когда они оба еще ощущали, чувствовали друг друга.

Она говорила, а он слушал, чуть прикрыв глаза.

Но где-то в глубине его души жил странный, неприятный и раздражающий червячок сомнений.

Лена говорила слишком правильные слова.

Марина крепко сжала руку дочери, прежде чем посадить ее в такси.

— Лора, — она облизала губы, не закрывая двери автомобиля, — слушай. Там ты снова окажешься в том вечере, в том кошмаре. Судя по тому, что Зайцеву вызвали сегодня в прокуратуру по надуманной жалобе на приют, прессовать тебя начнут серьезно. Им нужно по результатам доследственной проверки написать отказ, потому что, если дойдет до возбуждения – Демьянову уже не удастся отделаться малой кровью.

Алора сглотнула и снова, как уже делала десятки раз за последние дни, прикусила губу до крови.

— Если ты не уверена — не отвечай, слышишь? — продолжила Марина, и голос ее чуть дрогнул, но пальцы только крепче сомкнулись на руке дочери. — Это не допрос и не следственный эксперимент. Это всего лишь осмотр места преступления для уточнения показаний. Никто не имеет права заставить тебя говорить. Не давай им сыграть на твоем страхе. Запомни: ты имеешь право молчать. Более того, ты имеешь право покинуть место в любой момент – никто тебя не имеет права останавливать.

Алора кивнула, не в силах выдавить ни слова.

— Мама… — выдохнула она, наконец, — мне не нравится, что и тебя вызвали на работу именно сегодня…

— Мне тоже, — честно призналась Марина, и в ее синих глазах мелькнуло напряжение. — Но у нас нет выбора. Демин не ответил ни на один мой звонок после твоего отказа работать со СМИ. Ни на один, Лора. Я не знаю, что это значит, и не хочу строить догадки.

Она наклонилась еще ближе, почти касаясь лбом дочери.

— Как только все закончится — сразу позвони мне. Сразу, поняла? Не жди, не раздумывай. И главное — никуда, ни на шаг не отходи от следовательницы. Она, конечно, сука редкостная, но в ее присутствии не посмеют тебя тронуть. Держись рядом с ней, даже если захочешь выдохнуть или уйти в сторону.

Лора кивнула, крепко обняв мать за плечи.

— Я люблю тебя, мам.

— И я люблю тебя, малышка, — прошептала Марина.

Лора откинулась на спинку кресла, сцепив руки в замок. В голове не было ни единой мысли, только звуки музыки из приемника и тихое бормотание водителя связывали ее с реальностью. Каждая минута пути тянулась мучительно долго. От одной лишь мысли о том, что через полчаса она снова переступит порог дома Романа и Лизы, холодный пот катился по ее спине, липкой полосой проступая под тканью рубашки. В висках стучало, сердце сбивалось с ритма.

Конечно, Лихачева уверяла ее, что ни Романа, ни Елены, ни Лизы там не будет, — их присутствие в момент осмотра противоречило бы всем правилам. Но Алора все равно боялась. Боялась пустых комнат и их теней, живших в ее памяти; боялась запаха дорогих духов, который, возможно, все еще витал в его кабинете; боялась каждого предмета, к которому когда-то прикасалась его рука.

И все равно ехала. Стиснув зубы, сдерживая рвущуюся на поверхность панику, не давая ей полностью овладеть собой.

До истечения срока, отведенного на доследственную проверку, оставалось каких-то два дня. И она знала: обязана дойти до конца. Обязана сделать все, чтобы дело все-таки возбудили. Даже если придется пройти по собственной боли еще раз.

Около особняка их уже ждали: белая «девятка» следовательницы, патрульная машина, сотрудники которой лениво натягивали сигнальную ленту — обозначали границы, чтобы никто из прохожих не мешал. На капоте автомобиля лежал планшет для протокола и штатив с закрепленной камерой — для фиксации хода проверки.

Сама Лихачева в это время что-то отрывисто выговаривала молодому парню в форме, сверяя с ним список понятых и показывая ему постановление о проведении осмотра.

Лора вышла из машины и тихо поздоровалась. Следовательница кивнула, даже не пытаясь улыбнуться, и внимательно окинула двор взглядом, словно проверяла, все ли участники на месте.

– Ваш защитник подъедет? – сухо уточнила она, щелкнув ручкой и делая пометку в бланке.

– Нет, – покачала головой Лора. – Она… занята.

– Понятно. – Лихачева поджала губы и поставила подпись на постановлении. – Тогда начнем.

Она быстро пошла вглубь огороженной территории, и Лора, вспоминая мамины наставления, старалась не отставать и, главное, не смотреть по сторонам, боясь даже намека на то, что может встретиться взглядом с кем-то знакомым.

Они прошли по мощеной камнем дорожке, вышли к бассейну, где на секунду перед Алорой промелькнули воспоминания унижения, через которое она прошла. Свернули в сторону яблоневой рощи и той самой беседки, где начался их с Романом разговор.

Алора вздрогнула, заходя внутрь.

– Это то самое место? – холодно уточнила следовательница, одновременно делая пометку в протоколе. Голос ее звучал подчеркнуто нейтрально, так, будто для нее это был лишь очередной топографический ориентир.

– Да… – кивнула Алора, потом спохватилась. – То есть нет. Здесь мы только разговаривали. Все произошло в кабинете.

– Зафиксируйте, – бросила Лихачева криминалисту, державшему камеру на штативе. Потом снова обратилась к девушке:

– Верно ли я понимаю: разговор с Демьяновым у вас начался именно здесь, в беседке? Подтверждаете?

– Да, – тихо ответила Алора, озираясь по сторонам, будто в поисках выхода.

– Уточните, о чем именно шел разговор, – ровным тоном спросила Лихачева, не поднимая глаз от протокола.

– Я… – Алора слегка прикрыла глаза. – Я выпила бокал шампанского. Голова закружилась, и я зашла сюда, в беседку. Роман Савельевич пришел чуть позже. Он спросил, все ли у меня в порядке. Потом… мы говорили о планах, об учебе… – она запнулась, опустив взгляд. – Он предложил пройти в кабинет, потому что здесь было шумно. От праздника доносилась музыка, смех.

– Верно ли я записываю: вы зашли в беседку самостоятельно, в связи с тем, что почувствовали недомогание после шампанского?

– Да.

– Демьянов зашел после вас?

– Да.

– Разговор носил общий характер, касался учебы и планов, верно?

– Верно.

– И предложение пройти в кабинет исходило от него?

– От него, – едва слышно повторила Алора.

Лихачева кивнула, подчеркнула фразу в блокноте и монотонно проговорила, словно закрепляя сказанное:

– Таким образом, разговор начался здесь, в беседке, в присутствии только вас двоих, после чего Демьянов пригласил вас пройти в его кабинет.

— Да все верно.

— Свидетель, подойдите, — вдруг распорядилась следовательница.

Откуда-то из-за спины двух полицейский показался высокий молодой парень с короткой стрижкой. Алора вздрогнула — она его не знала, но он, словно бы ее узнал и слегка кивнул ей головой.

— Казаков, — обратилась к нему Лихачева, — где стояли вы?