Как Алиса в зазеркалье, путаю чужие карты

Погибает королева, и лицо белее мела

Перестрелки неуместны, всегда больно, когда честно

(Д.Арбенина «Обстоятельства»)

Праздничные огни, прорываясь сквозь узкие щели тяжелых штор, ложились на пол цветными пятнами, похожими на витражи, которые кто-то небрежно разбил и раскидал по лакированным доскам. Они ползли по стенам, стекали по мебели, танцевали — бессмысленно, беззаботно, как будто где-то за этой дверью продолжался праздник, шумел бассейн, смеялись гости.

А здесь, в этом полутёмном кабинете, всё становилось вязким, искажённым, неразрешимым.

Перед глазами у неё это движение света, мелькающее, пульсирующее. Внутри — холод от деревянной поверхности под кожей, жёсткая рука, вдавливающая лопатки в стол. Чужое дыхание — неровное, влажное, слишком близкое. Всё тело онемело, как после ожога — не от боли, а от отказа чувствовать.

Из прокушенной губы медленно стекала тонкая струйка крови. Острая, тёплая, солоноватая. Капля упала на светлую поверхность стола, оставив на лакированном дереве крошечный тёмный след — почти красивый в своей беззащитной симметрии.

Она зажмурилась, будто могла исчезнуть. Открыла глаза, выдохнула. Сфокусировалась на этой капле — как будто в ней было спасение, точка опоры, доказательство того, что она ещё здесь, что это её тело, не совсем ещё потерянное.

Где-то вдалеке раздался глухой треск фейерверка. Праздник продолжался.

Громкая музыка, веселые голоса.

Дыхание над ухом становилось тяжелее. Она ощущала ритм, сильный, мощный. Движение. Проникновение. Глубоко. Очень глубоко. До боли.

Жадный поцелуй в шею. Влажный, горячий, очень нежный. Твердые губы, тяжесть на спине. Горячо между ног. Не больно. Горячо.

Толчок. И еще один.

— Лора…. – хрип в затылок.

Ее имя.

— Лора…

Сильные руки поднимают, разворачивают.

Губы накрывают её губы — не спрашивая, не исследуя, а требуя, впечатываясь в рот, лишая воздуха. Это не поцелуй — это владение.

И снова движения. Мерные. Тяжёлые.

— Лора… Хочу тебя… всю…

Из глаз слеза. Одинокая, как капля крови до этого. Горячие губы покрывают поцелуями глаза, выпивают слезу. Еще толчок и стон. Глухой, полный удовольствия и желания. Пульсация внутри, дрожь по всему телу.

Объятия — крепкие, будто хотят удержать, не отпустить, не дать исчезнуть.

Он прижимает её к себе с той страстью, в которой и желание, и почти что мольба.

Целует — лицо, шею, ключицы, будто не может насытиться её присутствием.

Снова и снова.

Ему мало. Он хочет ещё. Он не вышел. Он хочет остаться в ней — дольше, глубже, навсегда.

Хочет чувствовать не только её тело, но и её саму.

Девушку в своих руках.

— Лора… люблю тебя….

И нет сил. И нет желаний. Только жар, только тяжесть в голове, только легкая боль между ног, только его запах и его тело – сильное, мощное. Его руки, обнимающие ее за спину, удерживающие. Его голос… что-то шепчущий в ухо.

— Здесь есть душ…. Идем…. Любимая….

Снова горячие губы на лице…..

Шум, посторонний шум за дверями, врывающийся в разноцветную темноту кабинета.

— Рома! — голос за спиной. Женский. Знакомый. Властный. Уверенный в своём праве открывать эту дверь без стука. Голос, разрезавший пространство, как нож — мягкий, дорогой, но острый. Он вонзился в атмосферу комнаты легко и безжалостно.

На пороге — женщина.

Её глаза расширились, словно не в силах вместить увиденное. Дыхание перехватило. Она застыла, как перед аварией — в одну долю секунды до столкновения.

— Рома… — выдохнула, почти беззвучно, точно призрак.

И тут же — второй голос. Молодой. Мелодичный. С чуть заметной капризной интонацией. Тот, что обычно жалуется, смеётся, требует.

— Папа?

— Не смотри! Выйди отсюда! Не смотри! — закричала женщина, резко, панически. Но сама не шевелилась. Глаза, как приклеенные, не могли оторваться от того, что было перед ней.

Мужчина заморгал, будто вынырнул из тёплой воды. Не сразу, с запозданием, не понимая сразу , кто стоит у двери.

— Лена? — произнёс сдавленно.

— Папа Римский! — её голос сорвался, стал визгом. Рваным, истеричным.

— Сука! — выкрикнула она с такой злостью, будто слово само вырвалось, раньше, чем сознание успело понять, кому оно адресовано.

— Лена, выйди… — голос мужчины приобрел знакомые стальные нотки, но рука продолжала держать безвольную спину.

— Я тебе сейчас выйду! — задохнулась женщина, жадно хватая ртом воздух, и никак не могла сделать вдох. – Тварь! Сволочь!

Она схватила лежащую на столе переговоров дорогую пепельницу и швырнула в мужчину. Мужчина, не ожидавший атаки, успел лишь инстинктивно повернуться, прикрывая плечом девушку в своих руках. Хрусталь с глухим треском врезался в его плечо, и он вздрогнул всем телом, стиснув зубы от резкой боли. Белая рубашка, расстёгнутая и мятая, мгновенно пропиталась тёмно-алой кровью, которая начала стекать по его руке, оставляя на белоснежной ткани тонкие багровые дорожки.

Девушка в его объятиях тоже вздрогнула, но не от страха. Её реакция была заторможенной, словно она только сейчас осознала, что произошло. Её тонкие пальцы, лежавшие на его груди, сжались, цепляясь за рубашку, а в широко распахнутых глазах мелькнула смесь ужаса и смятения.

— Лена… Бл… — выдохнул он и тут же грубо выругался сквозь зубы, осознавая, насколько абсурдно, жалко и нелепо он выглядит в этот момент: полураздетый, с окровавленным плечом, держащий девушку, которая едва стоит на ногах. Одной рукой он продолжал удерживать Лору, другой — неуклюже, судорожно пытался нащупать края рубашки, привести в порядок хоть что-то из того, что уже давно разрушилось.

Позади Лены, у самой двери, стояла вторая девушка — и рыдала. Беззвучно, взахлёб, неукротимо.

Чёрная тушь текла по её кукольно-идеальному лицу, оставляя по щекам полосы - следы боли, которую она ещё не научилась называть.

— Папа… Папа… — только и шептала она, снова и снова, вцепившись взглядом в то, что уже невозможно было развидеть, вытеснить, забыть.

— Дрянь! — закричала Лена, и голос её предательски сорвался на истеричный вопль, хриплый, высокий. Ее платье, элегантное, дорогое, чуть сползло, обнажив ключицу, будто и сама одежда больше не могла держать прежнюю форму. — Урод! Сволочь!

Она шагнула к мужу, не думая, не колеблясь, и со всего размаха ударила его ладонью по лицу. Щека Романа дёрнулась, но он не пошатнулся — он снова инстинктивно заслонил собой девушку, и тонкие пальцы Лены прошли в сантиметре от лица Лоры, не задев его, но заставив ту вздрогнуть всем телом в ожидании второго удара.

— Ах ты прошмандовка! — Лена уже не выбирала слов: ярость, слёзы, оскорбление — всё смешалось в один крик. Она метнулась к девушке, замахнувшись уже с явным намерением ударить. Но Роман перехватил её движение, и, резко, но без жестокости, толкнул Лору к стоявшему рядом дивану, вставая между ними, как между огнём и водой.

— Оставь, Лена! — резко произнёс он, и голос его теперь звучал как приказ, жёсткий, окончательный. — Прекрати… это… всё. Прекрати истерику.

Он попытался застегнуть рубашку, но пальцы, липкие от крови, скользили по ткани, и каждая попытка только сильнее подчеркивала нелепость происходящего. Он стоял между двумя женщинами — одной, которая когда-то была ему женой, и другой, в которой он сам не понимал, что нашёл…

В этот момент светловолосая девушка — его дочь — вдруг рванулась вперёд, взвизгнув, как раненое животное, и прежде чем он успел хотя бы поднять руку, она уже была у дивана. С хриплым, полубезумным криком она схватила Лору за волосы — вцепилась, не жалея ни силы, ни ногтей, и с яростной, детской жестокостью стала рвать элегантную причёску, рассыпая пряди по плечам.