Я помню день, когда мы выплавили десятитысячную тонну стали. Это была уже не просто цифра. Это было доказательство того, что мы можем. Что наша маленькая колония, затерянная в глубинах космоса, способна не только выживать, но и развиваться. Макс предложил устроить праздник. Мы сидели в виртуальной столовой, пили кофе, и смотрели на звёзды. «Представляешь, — сказал Макс, — где-то там, за всеми этими огнями, есть люди, которые никогда не узнают, что мы здесь. Что мы строим новый дом для их потомков». «Они узнают, — ответила Анна. — Когда-нибудь. Когда мы сможем послать сигнал. Или когда их потомки прилетят к нам. Или мы — к ним». Я промолчал. Мне не хотелось думать о том, что Земли, возможно, больше нет. В тот вечер я хотел верить, что всё будет хорошо.

Учитывая, что большинство спутников Гиацинта были крошечными (самый большой, названный нами Георгиной — в честь земного цветка, яркого и недолговечного, — чуть больше земной Луны), МЛА могли таскать сотни тонн груза за рейс. Это позволяло быстро наращивать производство. Следующим шагом стало строительство полноценных орбитальных сооружений. Все реакторы стали центрами крупных промышленных платформ, которые мы постепенно возводили. Их чертежи хранились в корабельных архивах — точные копии тех платформ, которые когда-то висели в системах Юпитера и Сатурна. Только там их были сотни, перерабатывая миллионы тонн ископаемых для отправки на Землю, Луну или Марс. Здесь же весь материал уходил на развитие и постройку новых секций — на самих себя. Каждый новый модуль рождался из предыдущих, как клетки в организме.

Иногда мне казалось, что мы создаём не просто промышленную инфраструктуру, а нечто большее. Живое. Дышащее. Растущее. Каждая новая платформа, каждый новый реактор, каждая новая производственная линия — всё это было частью единого организма, который мы называли «колонией». И этот организм рос, набирал силу, становился сложнее. Я смотрел на карту нашей системы, на тысячи точек, обозначающих наши объекты, и чувствовал что-то вроде гордости. Мы сделали это. Мы, трое цифровых существ, создали то, что когда-то могли создать только целые государства.

Спустя пару десятилетий после пробуждения моих друзей мы достигли уровня, позволяющего строить новые малые летательные аппараты. Правда, это уже были не те крохи, что я тащил в брюхе колониального корабля, а полноценные внутрисистемные корабли, оснащённые мощными плазменными двигателями. Для межзвёздных перелётов ионные двигатели — идеал экономичности. Но для полётов внутри системы, где в любой момент можно дозаправиться водородом из атмосферы Гиацинта, глупо отказываться от более тяговооружённых термоядерных. Это резко ускорило освоение: теперь мы могли доставлять грузы за недели, а не за месяцы, и разведывать даже самые дальние уголки системы за считаные годы.

Не имея ограничений в энергетике и транспорте, мы увеличили нагрузку на добывающие станции. Но настоящий прорыв случился, когда мы смогли создать несколько новых реакторов, полностью используя ресурсы, добытые уже в системе. Это фактически позволило нам вдвое увеличить перерабатывающие мощности. Каждый новый реактор рождался из старых — как в каком-то странном цикле самопорождения. Иногда я ловил себя на мысли, что мы стали чем-то вроде цифрового организма, который размножается, пожирая окружающую пустоту.

Однажды Анна спросила меня, не пугает ли меня это. «Не пугает, — ответил я честно. — Это… естественно. Как дыхание. Как рост. Мы не выбирали быть такими. Но мы можем выбирать, куда расти». «И куда мы растем?» — спросила она. Я не знал ответа. Тогда. Сейчас — тоже не знаю. Но мне кажется, что это и не важно. Важно само движение. Важно, что мы не стоим на месте.

Однажды Анна спросила у меня в нашей виртуальной столовой — той самой, где мы когда-то пили кофе после пробуждения, — за чашкой чая, который она любила имитировать по старым земным рецептам:

— Я не совсем понимаю, зачем нам столько перерабатывающих мощностей? Мы можем добывать ещё больше, но… зачем? Мы уже производим в десятки раз больше, чем нужно для поддержания корабля и эмбрионов. Это уже не запас — это гора, на которую мы будем бесконечно взбираться.

Я пожал плечами своего аватара и ответил:

— Ресурсов не бывает много. В конце концов, мы не люди, нам не нужно зарабатывать деньги или оправдываться перед акционерами. Всё, что мы добудем и складируем, можно будет в любой момент использовать — для ремонта, для расширения, для непредвиденного. Для тех моментов, когда всё пойдёт не так.

— Я понимаю, но мне кажется, это превращается в… самоцель. Ты стал каким-то Плюшкиным. Зачем? С такими темпами ещё через пару столетий мы будем добывать столько же, сколько добывала вся Солнечная система в системах Сатурна и Юпитера в лучшие годы.

— Ну и что? Это же хорошо. Разве ты не так думаешь?

— Мне кажется, это уже лишний запас, — вздохнула она. — Или ты пытаешься отодвинуть момент, когда мы должны начать создавать здесь новое человечество? Если да, то я, в общем-то, тебя не осуждаю. Но рано или поздно придётся. Они не могут ждать вечно.

Этот вопрос стал для меня очень важным. Да, мы уже пришли к выводу, что, скорее всего, будем осваивать четвёртую планету в этой системе — красную, с разреженной метаново-углекислой атмосферой. Землеподобную по массе и гравитации, но без собственного крупного спутника, лишь с парой крошечных лун, что болтаются вокруг. Удивительно, что за всё время она так и не вступила в приливный захват со звездой.

— Не то чтобы я не хочу начинать возрождать человечество, — сказал я тихо. — Скорее, я не считаю, что нам нужно спешить. В конце концов, может ещё что-то измениться. Я хочу быть готовым ко всем возможным сценариям — и к лучшим, и к худшим. К тем, где мы останемся здесь навсегда, и к тем, где нам придётся снова бежать.

Анна кивнула:

— В общем-то, я не против, как и сказала раньше. Но всё равно думаю, что нам пора переходить к части, где мы создаём новых людей. Они не должны ждать вечно. Это уже не осторожность — это страх.

Я тяжело вздохнул — аватар умеет вздыхать так, что это ощущается в груди, как будто лёгкие сжимаются.

— Понимаю… Но, думаю, никуда нам не надо спешить. Ещё не время.

Анна посмотрела на меня долгим взглядом, потом улыбнулась и покачала головой. «Ты неисправим, Антон. Но, наверное, это и хорошо. Кто-то должен быть тем, кто думает о запасах, пока остальные мечтают». «Ты тоже мечтаешь», — заметил я.

К 300 году от момента нашего прибытия в эту звёздную систему у нас уже было больше полусотни перерабатывающих платформ на орбите Гиацинта, собранных целиком из добытых и переработанных здесь материалов. Производственные мощности росли по экспоненте. К 400 году мы по технологическому уровню достигли примерно Земли перед нашим отлётом — и даже превзошли её в некоторых аспектах. Мы производили всё: термоядерные реакторы, сложную электронику, квантовые процессоры, полный спектр необходимых материалов. Для производства сложных полимеров мы развернули орбитальные гидропоники, выдающие сотни тысяч тонн технических сортов растений — не для еды, а для сырья.

Я часто думал о том, что сказали бы земные проектировщики, если бы увидели нас сейчас. Наверное, они были бы горды. Или, может быть, испуганы. Мы стали чем-то большим, чем они задумывали. Мы стали семьёй. Не просто набором алгоритмов, выполняющих задачу, а живым, дышащим, спорящим, мечтающим сообществом. У нас были свои традиции (виртуальные чаепития), свои ритуалы (еженедельные собрания в рубке), свои шутки и даже свои ссоры. Макс до сих пор злился, когда я отклонял его проекты, а Анна уставала от того, что мы заваливаем её запросами. Но это была жизнь. Настоящая. Та, которую мы создали себе сами.

И наконец наступил самый важный момент: момент, когда нам необходимо решить, какой план мы выберём по итогу. Кого мы будем растить в этой системе?

Я снова собрал нас вместе в виртуальной столовой — той самой, где когда-то мы пили кофе после пробуждения. Анна и Макс внимательно смотрели на меня.