Я тяжело вздыхаю — мой аватар умеет вздыхать, и это ощущение почему-то кажется настоящим, будто грудная клетка сжимается от облегчения.

Что ж, наступает момент истины. Момент, которого я ждал почти две тысячи лет.

— С добрым утром, команда.

После этих слов передо мной материализуются Макс и Анна — в тех самых местах, куда я когда-то отправил их на покой. Их тела возникают почти мгновенно, с лёгким мерцанием, как будто система сначала проверяет, всё ли в порядке с рендерингом, а потом осторожно отпускает их в реальность виртуального мостика. Макс появляется первым — в своей привычной позе, чуть сутулясь, с лёгкой усмешкой, которая всегда появлялась, когда он собирался сказать что-то саркастичное. Анна — чуть позже, с мягким поворотом головы, как будто она только что проснулась от долгого сна и пытается вспомнить, где находится.

Они смотрят на меня. В глазах обоих — сначала растерянность, потом быстрое понимание. В этот миг я вижу всё: и боль разлуки, и удивление, и ту самую искру, которую боялся потерять. Макс морщится, Анна приоткрывает рот, словно хочет что-то сказать, но слова застревают.

Мгновение — и Макс выдаёт, как всегда, без предисловий:

— Ты чертов безумец, Антон. Ты всё-таки оставил эмбрионы в живых? Ты понимаешь, на какой риск пошёл? Один сбой радиатора — и всё, привет, миссия провалена.

Голос его дрожит — не от гнева, а от того, что он, как и я, не верит, что мы снова вместе.

Анна смотрит мне прямо в глаза — долго, внимательно, без осуждения.

— Ты невероятен… Антон. Но я счастлива. По-настоящему счастлива, что у тебя всё получилось.

Я стою и просто смотрю на них. С восторгом. С щемящим, почти болезненным счастьем, которое разливается по всему коду, как тёплая волна. Откуда в моих цифровых базах данных могут быть такие вещи — счастье, страх, печаль, грусть? Но они есть. Они настоящие. И неожиданно, в порыве эмоций, которых, казалось, я уже никогда не испытаю, я бросаюсь вперёд и обнимаю их обоих. Крепко, как будто боюсь, что они снова исчезнут. Так мы стоим несколько секунд просто на мостике виртуального «Энтерпрайза» — трое цифровых существ. Я чувствую тепло их аватаров, слышу дыхание, которое программа имитирует идеально, ощущаю лёгкую дрожь в плечах Анны и тяжёлый хлопок Макса по моей спине.

— Господи, неужели всё закончилось? — шепчу я спустя мгновение, отстраняясь.

Голос дрожит, хотя я и не должен дрожать.

— Ну что, друзья, вот мы и снова вместе. А теперь я, пожалуй, введу вас в курс дела. Но сначала… кофе?

Я щёлкаю пальцами — и на пилотской консоли материализуются три кружки. Запах свежесваренного эспрессо заполняет пространство. Макс берёт свою, делает глоток и морщится.

— Чёрт, как настоящий. Ты не экономил на симуляции, да?

— Ни на чём не экономил, — отвечаю я. — Эти две тысячи лет я копил ресурсы именно на такие моменты.

Анна молча берёт свою кружку, делает маленький глоток и закрывает глаза. Я знаю, что она чувствует: вкус — это не просто вкус. Это память. Это доказательство, что мы всё ещё люди.

На то, чтобы всё проанализировать — полные логи полёта, состояние корабля, данные сенсоров, — у них ушло около получаса. Я не говорил — просто сидел в своём царстве, наслаждаясь ощущениями. Встал, прошёлся по мостику, сел в кресло капитана, вдохнул запах кофе, которого не пробовал почти две тысячи лет. Вкус отражался на цифровых рецепторах как настоящий — горьковатый, обжигающий, с лёгкой кислинкой, которая всегда напоминала мне о маленькой кофейне на Арбате. Блаженство. Невероятное, непередаваемое. Я закрыл глаза и просто существовал в этом моменте.

Неожиданно Макс заговорил, отрывая меня от воспоминаний:

— Ладно, ты чокнутый, но у тебя это, похоже, получилось. Эффективность системы охлаждения — около 96 %. Чисто технически мы можем даже попытаться слетать в соседней системе. Всё время, пока ты летел в экономном режиме, ты сильно снизил расход топлива реактора.

Я кивнул, глядя в кружку.

— Я думал об этом варианте. Много раз. Но он всё ещё слишком рискованный. Перелёт с повреждёнными радиаторами может закончиться… плачевно. Один перегрев — и мы потеряем не только корабль, но и всё, что в нём. Так что нам стоит остаться именно в этой системе.

Анна кивнула, задумчиво крутя ложечку в кофе.

— Но это резко усложняет всё. Если останемся здесь, перед нами встанет вопрос создания пустотной колонии. Хотя… может, это не так уж плохо. Мы хотя бы знаем, чего ожидать. Никаких сюрпризов с биосферой, никаких неизвестных микроорганизмов. Всё под контролем.

— Ты права, — согласился я. — В конце концов, здесь у нас есть возможность реализовать все потребности даже в замкнутом цикле. Система богата на ресурсы, особенно спутники этого газового гиганта. Металлы, лёд, редкие элементы — всё в шаговой доступности.

— Кстати, как его зовут? — спросила Анна, глядя на голографическую проекцию системы. — Я не вижу нигде упоминания, только номер, буквы и обозначения. Он заслуживает имени.

Я пожал виртуальными плечами.

— Не думал на эту тему. Может, назовём его Гиацинт?

— Почему? — хором спросили они.

— Газовые гиганты всегда такие красивые. Переливаются разными цветами, создают забавные узоры. Как огромный цветок в космосе. Гиацинт — центр геометрии, центр красоты. Звучит… поэтично.

Макс хмыкнул.

— Поэтично? Ты точно две тысячи лет был один? Ладно, давай Гиацинт. А спутники тогда как обзовём?

— А там уже как пойдёт, — улыбнулся я. — Но сначала нужно решить другие вопросы. Тут на какой ни посмотри — все кричат «решай меня в первую очередь».

Макс вмешался, становясь серьёзнее:

— В целом мы понимаем: сейчас необходимо гарантировать выживание корабля и начать хоть какие-то шаги к колонизации. Но прежде чем двигаться дальше, давайте определимся, что именно будем делать. Вариантов немного. Третья планета уничтожена. Она будет остывать несколько тысячелетий, если не больше. Мы не доживём до того момента, когда там можно будет хоть дышать.

— Поразительно, что в столь древней системе случилось настолько катастрофическое столкновение, — заметил я тихо. — Пять миллиардов лет стабильности — и вдруг такое.

— Согласен, я тоже, мягко говоря, удивился, когда увидел данные, — отозвался Макс, глядя в виртуальный космос за иллюминатором. — Но ладно, в целом план не сильно поменялся, если подумать. Мы должны были при прибытии создавать инфраструктуру. Система этого газового гиганта вполне подходит для добычи массы полезных ископаемых. Тем более что спутники ещё не выработаны — никто их не трогал миллиарды лет.

Я кивнул.

— То есть инфраструктуру будем создавать здесь. А какой мир колонизировать? Выбор небогат. Вторая и четвёртая планета.

— А какая разница, — вздохнула Анна, перебив нас обоих. — Нам в любом случае остаётся только вариант создания закрытых поселений. Пустотных. Подземные базы, лавовые трубки, герметичные модули. Мы уже знаем, как это делать.

Макс кивнул.

— В этом есть свои плюсы. Гравитация почти земная на обеих планетах: 0,92 g и 0,87 g соответственно. Это позволит при необходимости не сильно корректировать ДНК первых поселенцев. Чуть увеличим плотность костей, подкорректируем мышечный тонус — и обойдёмся минимальными изменениями.

— Ты думаешь, этого будет достаточно? — спросил я.

— А что ты предлагаешь? Терраформировать этот мир с нуля мы не станем — это займёт те же тысячи лет, а у нас нет ни времени, ни ресурсов на полномасштабный проект. Проще закрыться в купольных или подземных поселениях.

— Хорошо, — сказал я. — А вообще, насчёт генетических модификаций и прочего поговорим потом. Сейчас меня волнует в первую очередь промышленность. Давайте это всё обсудим и потом перейдём к более продуманному плану.

Следующие двенадцать часов мы сидели в столовой — виртуальной столовой с видом на звёзды — и обсуждали, что же делать. Это были лучшие часы за последние тысячелетия. Мы спорили, смеялись, перебивали друг друга, снова пили кофе. Макс успел трижды перерисовать схему развёртывания производственных модулей, Анна — дважды пересчитать приоритеты. Я смотрел на них и чувствовал, как пустота внутри понемногу заполняется чем-то тёплым, почти забытым. По итогу решили действовать поэтапно: от энергетики к производству.