Это сейчас сад наслаждений в животе распустился или что?.. Собственный Элинтир! Еще!

— Вкусно! — веско возразила, жадно потянувшись обратно к сковородке.

Если она сейчас еще хотя бы кусочек не забросит в себя, умрет просто… Противиться порыву никак нельзя! После корешковых супов… это — пища Видящего! Да даже гадкий Сваль такого не едал, лучшей туфлей поклясться можно и не прогадаешь…

— Подождьи, — засмеялся Мир, закрывая корпусом лакомство, — льючше провьерь кабачки в печьи.

Отпихнул ее всем своим громоздким боком. Ну, более громоздким, чем ее.

Да, кабачки он нарезал кружочками и запекал. Ис вооружилась толстым слоем вышитого полотенца, открывая заслонку, и жар пахнул в лицо, едва не лишая зрения очередной раз. Она испугалась и уронила заслонку, едва успев отпрыгнуть. Грохот и Мира заставил подскочить на месте.

— Горье люковое, — прокомментировал он, бросаясь на помощь. — А йесльи би на ногьи?!

Ис деловито заглянула в печь.

— Коричневые, — ткнула пальцем.

Пахло не менее умопомрачительно, чем лосось. Ну, когда же, когда… Она танцевала на месте.

Мир забрал у нее полотенце и вытащил противень, бухнув на разделочный стол, где своей очереди дожидались земляные орехи, поджаренные и качественно протолченные в порошок.

— Дюмаю, хозьяин етого дома — сам Елинтир. Вьедь в льедникье дажье бил свьежий сир.

Свежий сливочный сыр… Ис сглотнула последние слюнки.

— Я сейчас умру, — заявила она авторитетно. — И как ты будешь объясняться с Аяном и Империей?

— Как-ньибудт викручьюсь. Я мастьер викручиваца.

Он смешал в ступке вместе с орехами лосося, сыр и капнул сок лимона (тоже только что сорванного с дерева). Молниеносными движениями ножика — наверняка, с Кунстом вполне мог бы потягаться — нарубил петрушку в зеленый песок. Мазилка вышла оттенка нежно зеленого, как весна. И пахла бесподобно.

— Типьерь намажь на кабачкьи, — велел он Исмее, вкладывая в ее пальцы деревянную ложку.

Она сосредоточенно свела брови, приступая к выполнению задания. Мир уселся на табуретку, устало разминая плечи.

— Но у Мирахана с Имперьией типьерь сойуз, — объявил он как бы между прочим.

В ответ она фыркнула:

— Догадываюсь, что ты не мог провести такую блестящую операцию без пользы для себя.

— Нье самая верная формьюлировка — длья народа. Народов. И нась.

Мягкая смесь, размятая пестиком, напоминала по консистенции талое масло и отлично мазалась на благоухающие горячие кружки кабачка. Она бы и не догадалась, что в мире есть такие вкусные вещи, и их можно достать самостоятельно, так быстро и просто… Ис обмакнула в зеленую мазилку палец, воровато оглянулась… и наткнулась на его поднятые в веселье брови.

— Я всье вьижу, — погрозил он пальцем, смеясь.

— Я голодная, — жалобно протянула Ис. И брови домиком, губки бантиком…

Он подошел мягким шагом, будто перетек с табурета вот прямо на расстояние дюйма, наклонился, не разрывая зрительного контакта, от чего под ложечкой заныло не только от голода, но и еще от чего-то необъяснимого, когда этот нахал взял и собственным пальцем ловко забрал всю мазилку и отправил себе в рот! Прохиндей — облизывается еще! По-прежнему довольно глядя на свою жертву.

Ис переводила взгляд со своего выпяченного пальца на его губы и обратно. Желание сорвать с них очередной поцелуй боролось с поруганным чувством справедливости.

— А тебе, значит, можно?! — в конце концов замахнулась она ложкой.

Но поцелуй сорвал он. И вкус мазилки они поделили на двоих, и Ис разомлела, и колени подогнулись вновь, и ложка не выпала лишь потому, что он подхватил.

Прошептал, едва отрываясь от ее губ:

— Так ми никогдьа нье пойедьим…

— А кто виноват? — лениво упрекнула Ис, не открывая мечтательно прикрытых век.

— Ти! — воскликнул Мир. — Ти виновата, такайа… такайа…

Ис засмеялась, чуть отстранившись: он выглядел совсем уж растерянным. И растрепанным. Король? Да ладно!

Он — Мир, и она — Исми, а прочее — им приснилось.

— Какая же?

— Мьне сьейчас назад льететь, и со всьем мьирлм сражаца, и коньца тому ньет и крайа, а с тобой не пойем дажье…

— Так я и предлагаю, — коварно потянулась Ис к миске с мазилкой.

— Ньет! — оттолкнул ее снова Мир, поспешно раскладывая остатки по кабачкам. — Рано!

Эстет сиренов. Уже давно бы поели…

Быстро, как хвостатая комета летних ночей, разложил все, сунул противень в духовку, охраняя от покушений императрицы, как курица цыплят, сгреб в ложку остатки и… сунул ей ложку в рот бесцеремонно. Усмехнулся, хватая за руку.

— И посльедний штрих. Акацьия.

Она хотела возмутиться, но содержимое ложки было слишком… восхитительным, чтобы обвинять его в невозможности полакомиться лососем. Все же, как мазилка — это куда волшебнее. Просто тает, вместе с внутренностями, и душа парит в звезды.

Он вздохнул в ответ на все, что прочел на ее лице. Все это и гораздо больше.

— И как я жьить типьерь бьез тибья буду, глюпая жьенщина?

Она едва успела вытащить ложку изо рта и бросить на стол, а они уже вылетели обратно под темное небо Элинтира.

Вот так… в этой вечности, с ним за руку… А она сомневалась.

— Как жаль, что мы не можем сейчас пожениться, — сказала она тихо, хотя точно откуда-то знала, что это все равно случится. Просто не сейчас. Просто скоро они расстанутся, но потом совершенно определенно встретятся вновь. И однажды — не разлучатся уже никогда.

Королевские дела, чтоб их медведи порвали.

Но все равно, с этого момента они будут идти по своей жизни словно вот так за руку под тихим светом Элинтира, где чаши огня сопровождают лучше любой охраны.

— Однажди ето сльючица, — сказал он так же уверенно, как она подумала.

— Обещаешь?

— Точьно тибье говорью.

— Смотри… В ночь солнцестояния все обещания, данные перед лицом леса, надо выполнять, — подмигнула она, цепляясь за его руку, как за жизнь.

Он внимательно посмотрел на нее блестящим взглядом. Кажется, хотел поцеловать. Совершенно точно хотел. Но сдержался и только улыбнулся ласково.

— Поетому и обьещаю.

— Я тоже.

Тропинка оборвалась под деревом, усыпанным снегом, словно свисающего слепками с… зеленых ветвей. А сладкий пьянящий аромат сбивал с ног. Ис подбежала ближе — снег оказался цветами, похожими на виноград. Это они пахли на всю ночь вокруг.

— Акацьия, — представил ей Мир дерево.

И деловито начал срывать белые грозди у самого основания. Ис зарылась лицом в наклоненную им ветку, втянула в себя эту сладость всем существом…

Она ничего этого никогда не знала… Пусть Ниргаве играет в любые игры, но эти игры столкнули ее с Миром, и никаким королевствам, долгам и обязанностям она его уже не отдаст.

— Ты ведь знаешь, что открыл мне целый мир, правда? — спросила она тихо.

А он сунул ей пригоршню цветов. Вдруг смутился, и даже кончики ушей порозовели, несмотря на их смуглый цвет — огненная чаша не даст соврать. Совсем рядышком присоседилась.

Цветы акации были легкими, мягкими, волшебными.

— Их можно есть?

Мир кивнул, отчаянно отвоевывая у собственного замешательства дар речи.

Ис отщипнула цветок и засунула в рот. Чуть похоже на молодой горошек, а еще сладкое…

— М-м… Да не смущайся ты так, — рассмеялась она. — Просто… когда мы встретились, ты сказал, что мир оказался куда огромнее, чем я ожидала. И так, наверное, будет всегда. Я страшно разозлилась тогда. Ты был таким надменным. Или я была… Ты уличил меня в невежестве, и был совершенно прав…

— Я бил жуткьим грубийаном, — он приобнял ее за плечи, так как руки Ис были заняты, и подтолкнул в обратную дорогу. — Идьем. Кто-то бил голодьен, а кабачкьи подгорают.

— Ты и сейчас грубиян, — засмеялась Исмея и послушалась.

Акацию пожарили в кляре — то есть в муке и яйцах: Мир «совершенно случайно» нашел их в кухонном шкафчике. Элинтир и правда был милостив к ним. Слишком милостив.

На готовые кабачки с мазилкой покрошили акацию, нашлась и бутылка вина, похожего на мерчевильскую фалангину, и… пир начался.