Честное слово. Будто чужие вдруг! После всего… А чего это — «всего»…

Щеки отчего-то загорелись.

— Переодеваться я буду сама, — заявила Ис, кутаясь в одеяло по шею и требовательно протянула руку. Поймала его недоуменный взгляд и сердито кивнула: — Ну да, да, я согласна. Ты ведь и не допускал иного исхода событий, умник? Но переговоры я считаю открытыми, а не закрытыми. Хочу ходить по кораблю.

В глазах Мира мелькнуло что-то на миг. Что-то темное, непонятное и… радостное?

— Ми поговорьим об этом. Исмьея.

Снова вернулся к простому обращению. Слава Видящему.

— Но пьока — только одьежда, — и он развел руками, будто извиняясь. — Я приньесу утром. С завтраком.

Ах, так?!. Ис перевела дух. Спокойствие. Докажи ему, что короли — тоже «здравомыслящие» люди, которые умеют уважать, умеют принимать, но и держать удар.

— Я думала…

— Сьегодня она тибье не ньужна — нье так ли? — с добрейшей улыбкой отбрил мираханец. — Скоро ночь.

Да… Очень логично. Ис посмотрела в окно. Мир уходить тоже не спешил… Хотя и молчал.

— Может… хоть объяснишь, зачем? — сложила руки на груди. Кивнула на гобелен и нитки, что он сложил на кресле.

Мир отрицательно покачал головой. Продолжая безукоризненно улыбаться.

— Тибье придьется мне повьерить, Исмьея. Добрьой ночьи.

Он вдруг сделал шаг к ней, наклонился и… поцеловал в лоб. От него снова пахнуло морозом, а одновременно… теплом, спокойствием. И немного — болью и смазкой…

— Такь желают добрьой ночьи в Мираханье.

И вышел. Скрежет ключа в запираемом замке прошелся будто по самому сердцу.

Вечер одиннадцатого балатана. Окрестности Мирахана.

На следующее утро вместе с горячим завтраком, от которого текут слюнки, Мир принес обещанную одежду. Ее, вестландское платье, полностью приведенное в порядок! Ис… была тронута. Его отстирать было явно не просто. А ведь нашел время и желание, хотя и не был обязан…

А вот на попытку переговоров мираханец беспечно отшутился:

— Предпочьтаю пользовацца тьем, чьто ти ещьё не подпьисала укьаз.

Оказалось, речь о «ты никогда никуда не пойдешь один!». Ис так рассмущалась и раскраснелась, что негодяй сбежал без последствий для себя. В надежде сбросить столь незнакомо-неудобные чувства, подобно фамильярной ладони легшие на плечо, она даже с остервенением взялась за навязанное рукоделие и пришла в себя только, когда дирижабль остановился в тени скалы. Закат окрасил небо наверху, в серо-золотистые облака, а в комнате сделалось слишком сумеречно, чтобы вышивать. Ис протерла глаза, посмотрела на герб — успела почти целый луч. Вот это скорость! Отворила окно и долго ждала Уня, свистела, даже кричала… До ковра звезд на доступном обрывке неба. Но кречет не отзывался и не прилетал.

Она смотрела на вышивку — даже не заметила, когда в комнате загорелся рассеянный свет — смотрела на небо, на свою комнату и вестландское платье… и думала: что теперь?.. Никто не знает… никто не спасет… от чего спасать?.. И… хочет ли она быть спасенной?

И почему-то казалось, что не совсем. Только это было неправильно.

В таком сумбуре мыслей и застал ее неожиданный стук в дверь.

— Я вьойду?..

Ужин.

Она не осмелилась отойти окна — поджимала губы, чтобы не расплакаться. Почему-то сделалось себя до жути жаль. А вот едва показалось лицо Мира… стало легче, что ли?.. Будто родное. И от невероятности подобного челюсть задрожала еще сильнее.

— Исмьея?.. — Мир заметно встревожился, отставил поднос с чем-то ароматным и невероятным на столик, который она подтянула поближе к кровати, поспешил к ней, остановился на последнем шаге в еле заметной нерешительности. Слегка дотронулся плеча: — Что-тьо больит?.. Ужье нье должно, я вьедь тибье льекарства добавльял, и у тьибя полний покой…

А она смотрела на него, и челюсть продолжала отбивать ритм, неугомонная. Как объяснить?.. Она и сама не знала… Льекарства? Покой?.. В итоге проблеяла:

— Унь… не вер-нулся…

И опустила глаза: из них упрямо выкатились слезы. Вот где ее хваленое достоинство?.. Исмея, которая не перед кем не плачет, потому что по положению не полагается. Рыдает, как девчонка. «Малышка Ис» самая настоящая!

А от его двух пальцев, что касались плеча, будто растекаются тепло и сила, и так нельзя, нельзя совсем…

— Ох, Исмьея, — и он взял ее за плечи обеими руками. И стало будто проще жить. Встряхнул, дождался, пока поднимет глаза, улыбнулся мягко: — Можьет, твой негодньик на пресотлье просто забьил напьисать отвьет.

— Тогда я… и вовсе одна…

Она ведь всегда была одна! Что за чушь. И какое дело до того ему — ее бессердечному похитителю? Для него это в порядке вещей. И зачем она говорит всю эту ерунду ему?!.

И Кастеллет… не мог забыть. Правда?..

Все же, Мир честно попытался утешить даму в беде:

— Можьет… Унь и Исмьея решьили провестьи времья вместье. Без обьязанностей. Ну, знайешь, — и Мир подмигнул совсем легкомысленно: — Вьесна скоро.

Ис наморщила нос — ну, надо быть таким недалеким! Дернулась, но безуспешно.

— Даже если так — мне от того не легче. Мы летим в Мирахан. И никто в моей империи о том не знает. А ты меня похитил. И до весны еще три луны, вот! — она ударила его в грудь. И совсем позорно всхлипнула.

Исмея! Возьми себя в руки. Только… это невозможно, потому что… ОН ее в руках держит. Своих.

И это так правильно и неправильно одновременно. Сирены Белого Шепота!..

Какая разница, когда весна?!. Ну, потерялся кречет… Это неудивительно в этих горах. Тут все теряются. Даже этот мерзавец три с половиной года петляет. Конечно, это ничего не решает, не объясняет и не помогает ни в чем.

Потому что тогда она и правда осталась одна в этом мире… И тут ничем никому не помочь.

Тело пронзал приступ дрожи за приступом. Будто сговорилось все, что болело столько лет, и вылезло в один миг совсем не там, где следовало.

Давно ведь известно, что так есть, было и будет! И она смирилась, и она знала, и…

Мир оторвал одну ладонь от ее плеча и провел по ее волосам, разравнивая, заправляя за ухо.

— Бартьи тебья и бьез птьиц найдьёт.

Он это серьезно сейчас?.. Она бы тоже хотела верить… Или не хотела?..

— А если нет? — подняла на него дерзкий взгляд, и слезы сами собой потекли рекой, сильнее и безалабернее, чем когда бы то ни было прежде.

Ис сердито фыркнула и потянулась их вытирать.

— Он ведь не знает, где я.

— А друиды на чьто? У тьебя вьедь есть свой друид — помньишь? Смотрьи на ето как на отпьуск, Исмьея. Простьо наслаждйсья — наконьец никьто от тибья ничего не хочьет.

Продолжая улыбаться, вытирал большим пальцем ей щеки: то косточкой, то подушечкой. Исмея угрожающе шмыгнула носом, глядя на него исподлобья.

— Ну да… Только ты хочешь — этот сиренов гобелен.

— Искльючительно радьи твоего расслабленьия. Ну?.. Успокойиоас?..

Заглянул в глаза — сама доброта. Конечно… успокоилась… прохиндей… «Исключительно», конечно. Ис состроила просительную мордочку:

— Тогда можно мне выйти?

Мир усмехнулся. Взъерошил ей волосы, отступил. И стало как-то… неуютно. Когда он отпустил.

— Ньет. Кюшай харашьо и отдихай. Ти почтьи виздоровьела.

Что?!. «Ньет»?!.

Он исчез за дверью вовремя: прицельно метнутая ложка с подноса лишь тихо звякнула о металлическую обшивку. Далее полетели подушка и отчаянные проклятия. По ту сторону раздался тихий смех и Ис… неожиданно для себя самой тоже рассмеялась. «Кьюшай». Мираханец ненормальный… Отерла последние остатки мокроты с лица и с аппетитом принялась за ужин.

Так и повелось.

Виделись дважды в день: утром Мир приносил завтрак и желал доброго утра. Вечером — ужин и «доброй ночи». Иногда даже успевал запечатлеть на ее челе целомудренный, хоть и вольный поцелуй — дань культуре Мирахана, конечно же, и только — прежде, чем получал подушкой в спину или ложкой в дверь.