Это стало своего рода традицией — кто успеет первым?..

А между дел — торги. Выйти в коридор, в рубку, на балкон, да хотя бы завтрак приготовить, чтоб он времени не терял и вел свой аэростат быстрее! Она даже готова — пусть и императрица — такой вещью себе руки замарать, как яичница. Где он еще попробует «гусьиные» яйца, собственноручно пожаренные ее императорским величеством Исмеей Басс?.. Мир отшучивался, будто не верит в ее кулинарные умения, а она пыталась взять его на спор, уже предвкушая победу, когда он брякнул, что не заключает пари из принципа и хлопнул дверью. Ложка успела вылететь наружу, и в тот вечер она хлебала похлебку без столовых приборов, как последняя нищая…

А иногда гад неопределенно обещал «может, завтра».

Вспышки гнева, угрозы, уговоры, летающие ложки и подушки — ничто не действовало на непреклонного мираханца.

Про вышивку он не спрашивал. Только бросал иногда мимолетный взгляд. Но работа неожиданно увлекла саму Ис, и даже самой фрейлине Тие было бы не к чему придраться при всем желании. Потому она с удовлетворением ловила эти краткие всплески восхищения в его глазах. Таких зеленых, как ничто прежде.

И это правда был будто… отпуск. Когда никто вдруг ничего от нее не хочет. Когда она просто есть, и этого… достаточно.

Ис не заметила, как втянулась. Мысли странным образом отключались, когда всем, что было важно — это стежки, узор и лениво ползущий вид за окном.

Как же давно она не расслаблялась вот так… Никогда, наверное.

Иногда она вовсе откладывала гобелен и, подперев подбородок рукой, просто глазела в окно. Или высовывалась по пояс в открытое окно и впитывала в себя мир и мороз глазами. Какую-то странную свободу.

Столь же освежающую, как отвар из желтых ягод, который Мир приносил по утрам в кувшине.

Он называл ягоды ракитником.

А еще она спала. Много и… без тревог. Хотя для них были все основания.

Иногда мурлыкала под нос или погромче — в окно небу. Песни из оперы о спящей Авроре или пыталась вспомнить балладу Барти.

Искру ты пожалел и все и тоже взял туда…

Впрочем, певицей она никогда хорошей бы не стала. Зато пришел день и — гобелен был готов. В тот самый день, когда дирижабль и вовсе не двинулся в полет. Но возможности спросить почему — не было. Ему виднее…

Стук в дверь, как обычно. Перед ужином. Вот и возможность спросить, что не так. И похвалиться выполненной работой.

— Входи, — приготовила по обычаю Ис подушку.

Ключ повернулся в замке, дверь распахнулась… Мир был без подноса, зато при полном параде. Будто… на прием во дворец пришел. У него и такие вещи есть?.. Расшитый длинный камзол, золото и парча, и вот эти морские змеи, как на балдахине, и волосы зачесаны аккуратным пробором, а глаза темнее и загадочнее обычного…

Ис, моргая, забыла про подушку. Что по правилам их «хорошего» тона давно было пора кинуть.

— Исмьея. Позволь прьинести свои извьинения за условия твойего содержаньия, — сказал он нечто, что еще больше выбило из колеи, если еще было куда.

Поклонился с таким достоинством… Что соври он сейчас, будто спустился с Луны как король ночных небес — съесть ей свои лучшие туфли, Ис бы поверила.

— …и загладьить свойу вину приглашеньим на званий ужьин.

Протянул руку так, чтобы она взяла его под локоть. Ис ущипнула себя в локоть, и наваждение рассеялось.

Ах, значит, «званий»? То есть — он зовет ее выйти? Вот как? Без всяких торгов и предупреждений? Вздернула бровь насмешливо — непросто же ему будет эту вину заглаживать.

И не подала руки, но сложила их на груди по-хозяйски.

— Что ж, надеюсь, цель оправдывала средства.

Мир кивнул. И не стал ждать — просто шагнул внутрь, положил ее ладонь себе на запястье и вывел наружу. Ис немного оторопела от очередного хамства — он никак не мог перестать заставить ее удивляться — и ничего не успела предпринять против.

— Я тожье надьеюсь. Узнайем завьтра.

Ис дернулась.

— Значит… мы долетели?

— Ещйо вчира. Мирахан — у подножьия гор. Сийчьас увьидишь.

— Вчера? И ты морил меня заточением лишние сутки?..

Ис даже специально со всей силы заехала ему мягким тапочком по стопе. Не больно, конечно — это не бальная туфелька, но все же… Мир остановился и хмыкнул.

— Простьи, простьи, заслужьил… Понимьяешь… я отвик от людьей за три с паловьиной года. А тибья било так много виздье… И ещйо ти вечно чтой-то повильевала… — Ис даже фыркнула в свободный кулак. Она правда такая, да?.. — И сверкйала своимьи глазьищами. И прерьекалась, а прерьекаться с табой било так захвативающье… — а вот на этой фразы на щеки Ис пополз румянец… А этот болван-ученый говорит так ровно, словно каждый день светские речи заливает… — В общьем, есльи би я тибья нье запер, ми литьли би очень, очьень долго, совсьем не ньеделю. А у тибья времени мало — ти же хочьешь к Аяну успьеть.

Ис озадаченно кивнула. Надо же…

— Это дело чести, пусть он и подлец… К солнцестоянию. Сколько… дней осталось?

— Десьять. Не перебивай, я нье закончьил.

Она засмеялась — даже так?.. И изобразила полнейшую заинтересованность.

— К тому жье, тибье надо било виздоровьеть… полний покой.

Ну да… Ис сама потянула его вперед — они шли в рубку, и там мерцали блики неясного света.

Небось и в питье что-то подмешивал… С ракитником. Теперь ей уже не хочется спать постоянно, как сразу после… того падения. А шишка так и вовсе затянулась…

— И наверное, я опасалсья вльюбиться.

Ис споткнулась перед самым входом. Замерла. Он… это правда, что ли?.. Кто же говорит о таком вслух?.. Даже если… Да невозможно, чтобы он… в нее… Потому что…

В горле встал неизвестного происхождения комок. В коридоре было почти темно, лишь отсветы из рубки, но его загадочно-зеленые глаза… блестели.

— Влю…биться?.. — повторила эхом Ис.

Мир, кажется, честно удивился.

-А тибье ето кажецца ньевозможним? Ти умная, красьивая, страстная. У королья Аяна, и дучье Фальке ньет шансов. Ти покорьишь их всьех. И они сдьелают, что скажьешь. Не пережьвай.

— А… ты?

— А что я?

— Сделаешь, что я скажу?

— А ти как думаешь?

Ис напряженно рассмеялась. И правда… о чем она это?..

— «Ньет», — перекривляла она. Но осторожно поинтересовалась — не удержалась: — А… почему ты опасаешься? Ну… что в этом… такого?

Видящий… что она несет?! «Что в этом такого»?!. Да все в этом такое!

Он считает ее красивой…

— Ти же императрьица. А я… — он сделал жест вдоль собственного костюма, — ето я.

И заставил таки войти в рубку.

Будто это настолько неразрешимо… Она даже подумала, не предложить ли ему титул. В сенате Мерчевиля например — она бы выбила Миру местечко… А там и канцлера… Он бы справился… Ох — он бы более, чем справился! А канцлер — это даже лучше, чем дуче. И Мерчевиль бы был ее, скрепленный узами брака…

Ах! К счастью, увиденное заставило ее прикусить язык.

Ниже штурвала — на самом носу дирижабля, застекленным так, что обычно там были видны облака и скалы и снег, теперь… в арке мерцала сотня свеч, создавая невероятный уют и тепло. Будто самого Мира было мало.

Она доверяет. Беспричинно и глупо. Но… уже и это — слишком много.

Маленький столик с привычной похлебкой — ничего сверхъестественного: все то же самое, чем она питалась все это время… Кроме вида. За окнами… далеко внизу светился город. И в отблесках луны… мерцало море. Лунная дорожка бежала в горизонт.

Невольно вспомнились слова Фальке: «Вы бывали на море?».

Что ж… это и вправду до безумия красиво… А над горизонтом вокруг почти полной луны рассыпался бисер звезд. Чернота ночи казалась от того волшебной. И где не спасали звезды, на помощь приходила голубоватая луна.

Ис и не заметила, что размазалась носом о стекло, прикрывая ладонями отблески свечей. Как… восторженная девчонка. И ей не было стыдно за это.

Так вот он какой — Мирахан… Город по ту сторону гор. Уже и не удивительно. Так привыкла к этой мысли за неделю.