Бежать ей некуда — они на вершине неизвестной скалы, всюду снег, ни одного дерева, ни одного друида, ни одного имперца.

И предатель Тополь неизвестно где.

Ис сжимала кулаки и дергала каждую дверь, даже не думая стучать. Не заслужил!

И — да — наконец нашла искомое. Мир переодевался за ширмой: он обернулся за плечо на шум и даже не удивился.

— Мне жаль, Исмьея. Мирахан дольжен увидьеть тебья.

Сказал так, будто продолжал разговор.

— Прости, Мир-сын-короля, но что значит «должен»?!

Кровь грозила выкипеть вместе с остатками терпения.

— Обьязан, — Мир почесал лохматую черепушку, — нужьдается. Бьез этого ньикак ньельзя.

Она бы сейчас эту самую ширму швырнула в окно. Чтобы разбилось позвончее ко всем сиренам…

Мир скосил на нее хитрый взгляд и усмехнулся. Что?.. Издевается? Он не глуп, а… вот это вот…

— Ти на чьто готова для Имперьи?

Ис процедила сквозь зубы:

— На все.

Например, скинуть идиота со скалы во время завтрака «на свежьем воздухье». Только, к сожалению, это не поможет.

— Вот и я. Для Мирахана. Он дольжен узнать про прьедатьельство Тополя. Жаль, чьто мой план мьешает твоему. Но завтрак…

— Завтрак?! — все же, Ис вышла из себя.

— Или ты не голоднайя?

Мир поднял бровки так невинно, как и младенцы не умеют. И завязал на шее желтый галстук.

— Знайешь… чьистить ковьёр било не очьень прийятно.

Исмея покраснела. Она, правда, уже успела вооружиться табуреткой. Совершенно неосознанно. С грохотом бухнула ту о пол.

— Но рад вьидеть, чьто тебье лучьше. Бьери, бьери табурьетку. На завтрак.

— Хочу кресло, — буркнула Ис и вышла.

Но не тут-то было. В спину полетел вопрос:

— А ето у тебья сокол для писем? Я сльишал…

— Кречет.

— О, хорьошо… Подождьи. Возьмьи одежду. Платье я вычьистить не успьел.

хихи... неутихающие споры о том, кто же такой этот Мир... а вы что думаете?;)

Четвертое балатана. На борту мираханского дириижабля, в горах Черного Тополя.

К удивлению Ис, рубахи и широких штанов из багряного шелка оказалось достаточно. Правда, их пришлось закатывать что сверху, что снизу, еще и подвязывать широким желтым платком. Кто бы видел при дворе… Фрейлина Тия уже лежала бы без чувств, если бы узнала, что императрица щеголяет в мужской одежде такого толка перед ученым на снежном плато…

Который этот ученый и расчистил собственноручно. Без рубахи. Бесстыдно.

А потом накрыл стол расшитой скатертью, вытащил нечто вроде переносной печи… прямо сюда, на «свьежий воздух». И взялся колдовать над огнем, который был… голубым.

«Это горьит газ, Исмьея. Такьой, как в тьеле аэростьата».

Она не знает, что такое «аэростьат», но кому какая разница — он ставит на синий газ сковородку. Разбивает на раскаленный металл обычные яйца. Ну, необычные — ладно. Потому что…

«Нашьел гньездо горних гусьей, представльяешь?».

Вор есть вор. И у гусей крадет, как у империи.

Беситься было с чего, но вместе с тем — ей нравилось. Представлять и вообще. Все было настолько… безумно. И будто бы единственно правильно.

До солнцестояния еще три недели. Дирижабль «льетает», так что она успеет. Можно немного… пожить, посмотреть, как жарятся на синем огне яйца, как парень в красных шелках готовит завтрак «на свежьем воздухье». И пахнет от этих багрянцев цветами… Такими, каких Исмея не знает.

Возможно, в том и заключался секрет Авроры? Она — была живой. Чего Ис даже в шутку позволить себе не могла.

«Конечно же не можешь» — отец был совершенно прав, когда отчитал ее. Расслабилась всего на один танец, и случился… международный скандал.

Который привел к этому вот идиотскому похищению. В котором… она отдыхает, как ни странно признать. Мир не кажется плохим человеком, пусть и крадет у гусей яйца, а у империи — монарха. Она с ним договорится. Но сейчас расслабиться можно… И это безнаказанно. Ее ведь похитили. Все честно.

Ис даже вытащила босые ноги из тапочек и отважно потыкала большим пальцем утрамбованный лопатой мираханца снег.

И кому холодно от одного этого слова — «снег»?.. Солнце палит, как летом, а снег… не тает. Мир важно сообщил, что так бывает высоко в горах. Мол, «изльучение».

Кроме того, сам дирижабль сверкал как зеркало — это амальгама. И отражал солнечный свет.

«Ради маскьировки. Видьишь — в амальгамье отражается ньебо, и ты дажье не можьешь сказать, насколько аэростьат вельик или мал, Исмьея».

И так оно и было. Ис долго стояла под тем, что, оказывается, и было аэростатом, тем, что был наполнено тем же газом, как тот, на котором шкварчали яйца и покрытые чем-то зеленым гренки. А еще варилась цикорра…

Ее аромат дразнил голодный желудок до блаженных колик.

В амальгаме отражалась незнакомая Исмее дерзкая фигура в красном. Ее фигура. Пытающаяся заглянуть в эти бесстыжие глаза. Ее глаза. И снег. И голубой огонь Мира под сковородкой и кастрюлькой. И Мир — такой же, как она: а багряной рубахе поверх багряных штанов. И желтый галстук. А у нее — желтый пояс…

И бескрайнее небо. И бель. И тепло. И будто — поймали за хвост вечность, а время остановилось. И ей не хотелось, чтобы этот день заканчивался. Аян, Барти, Тириан и Кастеллет, Фальке, Нарви — это все будто был другой мир. Не тот, в котором она таким волшебным образом оказалась сегодня.

— Идьи, Исмьея. Готово.

Она с готовностью метнулась к столу, упала в кресло — о да, он правда поставил ей кресло в снег — обняла изящную чашку с цикоррой. Втянула в себя колдовской запах всем существом.

— Подождьи… — Мир зачерпнул маленькой ложкой из баночки что-то, похожее на мед. — Дьобавь кхи.

— Что?..

Ис презрительно скривилась, когда мираханец этой ложкой, полной желтого «меда» мешал у нее в чашке. И поглядывал на эту ее мину снисходительно.

— Масльо со специями. Попробуй.

Вот, испортил… масло в цикорру-то зачем? Молоко было бы лучше, или сливки. Черную еще можно, на крайний случай. До Авроры Бореалис все пили так.

И вообще, в ее чашке копаться ложкой… Но Мир так скептично поймал ее недовольный взгляд, что Ис тут же вернулась к тактике «спокойно — вдруг этот тип сошел с ума?» и послушно пригубила.

Удивилась — вкус мало того, что оказался насыщенным, горьким, душистым… глубоким. Пряным… Так еще и мягко стек в алчущий желудок, нежно стирая сосущее чувство под ложечкой.

— Что это?

— Масльо. Кхи. В Мираханье так пьют цикорру. Ньо, кажьется, у вас она тьоже есть?

— Есть… — кивнула Ис, оценивая гренку на тарелке перед собой: под жаренным яйцом скрывалось то, неизвестное, что-то подозрительно зеленое. Ха. Как глаза загадочного Мира. — Только мы пьем с молоком.

Мир проследил за ее взглядом и ухмыльнулся. Взял свою гренку и смачно надкусил, явно издеваясь. Желток лопнул и мгновенно вытек на его пальцы. Ученый крякнул, неожиданно сконфузился, начал облизывать пальцы, а Ис расхохоталась.

— Во дворце Чудесного Источника тебе такое не простили. Ну… зато пальцы у тебя теперь в тон галстуку.

Но смилостивилась и подала ему белую салфетку — даже о таких мелочах мираханец подумал. Мир мрачно промокнул лицо и руки.

— Ешь, — велел.

И заметно развеселился, когда Исмея повторила его конфуз. Только она специально держала под своим куском тарелку, потому поймала сбежавший желток куда следует.

Но все же стоило признать — это зеленое, чем бы оно ни было — ей понравилось. Отерла губы второй салфеткой, предназначенной ей. С досадой посмотрела на растекшийся по тарелке. И начала переговоры, скрытые под флером светской беседы.

— Итак, Мир… почему же мое прибытие должно защитить твой драгоценный Мирахан?

Мир снова удивил. Не стал ходить вокруг да около: отбросил салфетку, вольготно откидываясь на своем кресле, забросил лодыжку одной ноги на колено другой — постеснялся бы перед императрицей, невежа! — и ответил серьезно и обстоятельно: