Перед тем как кончить, он начал работать рукой быстрее. Пальцы обхватили ствол, концентрируясь на головке, скользя по ней с особым нажимом. Глаза прикрылись, дыхание стало неровным, а бёдра едва заметно подались навстречу, как будто он полностью отдавался моим ласкам ниже, — и вдруг резкий, полный вздох, тело напряглось, мышцы свело судорогой, и он излился себе на живот, горячими толчками, пока я всё ещё держала его мошонку во рту.

— Слижи, — коротко приказал он, глядя сверху вниз.

Отпустила его, поднялась и провела языком по его коже, собирая всё, что осталось, чувствуя вкус, пока он позволял мне дочистить каждую каплю.

Дальше всё было, как в тумане — только рваное дыхание, тяжёлые толчки, его ладони на моём теле и жар, разливающийся внутри раз за разом. Мы делали короткие передышки, но едва успевала прийти в себя, а он снова возвращался ко мне, как будто боялся отпустить. Я перестала считать, сколько раз он был во мне, и только к утру поняла, что едва держусь на ногах.

Когда он наконец рухнул на постель, обессиленный, с полностью опустошённым телом и расслабленным членом, уснул мгновенно на спине, голый, даже не удосужившись дойти до ванны. Легла рядом, на бок, и долго смотрела на его лицо, такое спокойное и непривычно беззащитное во сне.

Мне и самой не верилось, что я выдержала эту ночь. Между ног саднило, и неудивительно, ведь столько раз за один вечер меня ещё никто не брал, но усталость смешивалась с тихим удовольствием и странной гордостью: я смогла.

Провела пальцами по его щеке, нежно, чтобы не разбудить, заправила прядь волос за ухо и прижалась к нему. Укрыла нас одеялом, обняла, слушая ровное биение сердца. И только одна мысль тихо крутилась в голове: пусть утром он не оттолкнёт. Пусть не прикажет спуститься на ковёр к камину.

Сейчас он был мой.

Раэль проснулся позже обычного, и первое, что привлекло его внимание, — это она. Мила спала на боку, обняв подушку, так, что мягкая линия её спины и бедра выглядела беззащитной и вызывающей одновременно. Сквозь приоткрытые шторы пробивался дневной свет, ложился на её кожу золотистыми отблесками, подчёркивая фарфоровую белизну и тонкую, почти прозрачную синеву вен под нежной кожей. Волосы, распущенные после ночи, рассыпались по простыне тёплым шёлковым облаком, и он невольно протянул руку, чтобы пропустить прядь между пальцев.

Её губы были чуть приоткрыты, дыхание тихое и ровное, а кожа — словно живая карта прошедшей ночи. На шее и ключицах темнели свежие засосы, пониже, на изгибах груди, алели следы зубов и едва заметные полоски от его пальцев, сжимавших её так, будто он боялся отпустить. Бёдра украшали синеватые тени от крепких хваток, на внутренней стороне ног — размытые пятна, оставшиеся там, где он удерживал её, не давая закрыться. На животе проступали едва различимые отпечатки от надавленных ладоней, а на спине и рёбрах — красноватые дуги от его пальцев, скользивших и вцеплявшихся в разгорячённую кожу. Даже на запястьях виднелись лёгкие тени от того, как он переплетал её руки со своими, лишая всякой возможности сопротивляться.

Он помнил, как ночью она стонала, выгибалась под ним, как внутри сжималась так плотно, что у него темнело в глазах, и как дрожала, когда он доводил её до той самой черты, за которой тело переставало слушаться. Два её оргазма врезались в память особенно: первый — тугой, с судорожным дыханием и зажатыми бёдрами, второй — глубокий, долгий, когда она, словно под ударом волны, выгибалась дугой, вцепившись в простыню. Она была создана для того, чтобы принимать его, и каждое движение, каждый отклик лишь укрепляли его в этом.

Он любил её грудь — пышную, тяжёлую, идеально округлую, с упругой, податливой кожей, отзывавшейся на каждое его прикосновение. Взгляд невольно вернулся к ней, задержался на розовых сосках, стянутых в плотные горошины, будто приглашавших к ласке. В памяти вспыхнули ночные моменты, когда он сжимал их в ладонях, тянул языком, ощущая, как под его ртом они становятся ещё тверже, а дыхание девушки сбивается. От этой картины рот мгновенно наполнился слюной, так хотелось наклониться, взять один сосок в рот, всосать его до упругости и водить кончиком языка по нежной коже, пока она тихо стонет и выгибается навстречу, но он сдержался. Ему стало её немного жаль после ночи, когда он не давал ей ни минуты передышки, она заслуживала отдыха.

Но главное, то, как она принимала всё, что он давал, без колебаний, с готовностью, которая рождалась не из страха, а из желания. Он уже не замечал, когда начал думать о ней не только как о средстве для сброса магии. Мысль о том, что ему просто хочется её, даже без причины, была опасной.

Он тихо поднялся, стараясь не потревожить её сна, и, задержав взгляд ещё на мгновение, отошёл в ванну. Быстро сполоснувшись и переодевшись в свежую рубашку и форму, он решил, что сейчас ей стоит дать передышку. Пусть отдыхает — он ещё вернётся к ней, и тогда заберёт всё время до последнего вздоха.

После обеда он появился на парах, отчитался за прошедшую практику. Никто даже не подумал сделать ему замечание за позднее появление: слишком хорошо в Академии знали, что магам его уровня после работы с силой требуется особый способ сброса напряжения. В его случае — обильный, долгий секс. Это считалось столь же естественным, как дыхание, и подобные «опоздания» воспринимались с пониманием.

Учёба прошла без особого напряжения, и уже к ужину он сидел за столом в общей зале для аристократов, неторопливо доедая горячее. О Милe он не тревожился: в его отсутствие ей всё доставят слуги, закреплённые за покоями магов его ранга. Он, когда выходил, то распорядился, чтобы к ней отнесли малиновый чай и что-нибудь сладкое — шоколадный десерт, который она наверняка любит.

Выйдя из столовой, он неспешно направился в сторону жилого крыла, когда знакомое лицо перехватило его у колоннады. Высокая магиня, аристократка из влиятельного дома, уже не раз предлагавшая ему своё общество. Раньше он мог принять её внимание без колебаний — она была хороша собой и умела доставлять удовольствие, но теперь, заметив хищный блеск в её взгляде, он ощутил лишь лёгкое раздражение.

Она подошла, покачивая бедрами, как женщина, привыкшая брать то, что хочет. Пальцы с длинными ногтями легли ему на грудь, скользнули чуть ниже, и она что-то быстро и непринуждённо щебетала о том, что видела его на занятиях и что он, должно быть, устал после практики. Раэль, перевёл на неё внимательный взгляд и, не утруждая себя обходными формулировками, прямо спросил.

— Ты хочешь потрахаться?

Её глаза вспыхнули мгновенным, почти хищным блеском, и она радостно кивнула, уже потянув его за рукав к ближайшей пустой аудитории. Дверь за ними закрылась с щелчком, и он позволил ей увлечь себя внутрь — когда-то, до появления личной рабыни, он нередко снимал напряжение именно с ней, и она умела делать это быстро и умело, но теперь, стоя в тишине этой пустой комнаты, он почти ничего не чувствовал.

Магиня встала перед ним, уверенно расстегнула его пояс, скользнула пальцами к ширинке, освободила его член и, опустившись на колени, принялась работать ртом. Глубокие движения, мягкий язык, тёплые ладони, ласкающие ствол, всё было отточено, выверено, но пусто. Ни жара, ни привычной пульсации внизу живота. Он даже уловил лёгкое раздражение от того, что это «должно» нравиться, но не задевает.

И лишь когда в голове вспыхнула картинка — Мила, в тонком кружевном белье, с приоткрытыми губами, краснеющая от его взгляда, стонущая, когда он входит в неё, — он ощутил, как тело само отвечает на этот образ. Он видел её бёдра, дрожащие в его ладонях, чувствовал её тепло, и не заметил, как пальцы невольно сомкнулись в волосах магини, притянув её глубже. Кончил он неожиданно для себя самого и только потому, что в мыслях был не здесь, а в своих покоях, с Милой, которая, глядя снизу вверх, глотает его до последней капли.