Эльф уже сидел за столом, спокойно ел, как будто всё само собой разумеющееся. Камин трещал, мягкий свет лампы падал на белую скатерть, в посуде тихо звякали ложки. Села напротив и взяла свою ложку, стараясь не шуметь. Моя тарелка выглядела скромно рядом с его богатым блюдом, но тепло исходило одинаково и от еды, и от самого момента, когда мы сидели рядом, лицом к лицу.

Он начал первым, спокойно, будто между делом, но в словах слышалась власть.

— Ты не такая, как прочие. — Он скользнул по мне взглядом поверх бокала. — И это, признаю, непривычно, но не вздумай забывать: я не тот, кто теряет голову. Ты принадлежишь мне.

Склонила голову ниже, признавая его главенство и ответила.

— Я поняла, господин. Простите за сегодняшнее. Больше не буду так делать.

Он чуть прищурился, разрезая мясо на тарелке.

— Знаешь, тебе могло достаться куда хуже. Какой-нибудь старый, жирный маг, которому плевать, выживет ли рабыня или вампир-психопат, который ломает девушек, пока те не дохнут, а то и вовсе — по кругу пустили бы.

Эльф отложил свою вилку в сторону, поднял графин и плеснул в бокал вина, заполнив его заново и, склонившись ко мне через стол, сказал негромко.

— Но ты оказалась у меня и это твоя удача. Я не собираюсь калечить тебя, а наоборот. Ты покорила меня и потому собираюсь давать тебе наслаждение и заботу. Что-то нужно — проси. Но не путай ласку с вольностью.

Я выдохнула облегчённо. Всё-таки не зря готовилась, не зря старалась показать покорность, угодить ему, сделать то, что он особенно любит, но всё равно до последнего боялась: а вдруг он отвернётся, закроется, словно всего того между нами было - не было. Не хотелось терять то, что уже успело стать привычным и даже важным и теперь, поняв, куда ведёт его разговор, я чуть расслабилась.

Аккуратно положила свою ложку, сидя в покорной позе и подняла глаза.

— Господин, я очень рада, что оказалась именно у вас, правда. Я благодарю всех богов за то, что моя судьба связана с вами.

Он приподнял бровь, но промолчал, отпивая из бокала. Осмелилась продолжить.

— Вы сделали мой первый раз особенным. Слышала, у других всё было иначе: больно, унизительно, и многие до сих пор боятся, а мне повезло. Я счастлива, что это были именно вы.

Щёки зарделись, но я всё же выдохнула едва слышно.

— И ещё, у вас прекрасное тело. Особенно… там. Я люблю это.

Он наклонился вперёд, чуть прищурившись, и угол его губ дрогнул.

— «Там»? — переспросил, с лёгкой насмешкой. — Ну же, скажи прямо. Что именно?

Вспыхнула, запинаясь, пытаясь отвернуться.

— Господин, я…

Он, не отводя взгляда, качнул бокал в руке.

— Скажи, — сказал тоном мягким, но требовательным. — Или мне самому подсказать?

Мое дыхание сбилось, пальцы сжали край ночнушки. Щёки горели, но в какой-то момент смущение прорвалось смелостью.

— Ваш член, хозяин! Он прекрасный. Я люблю его.

На миг наступила тишина. Он чуть вскинул бровь, и в глазах промелькнула тёмная искра удовольствия. Смех сорвался коротко, сдержанно.

— Вот как. Всё-таки умеешь говорить честно.

Опустила голову, краснея до ушей. Сердце колотится от того, что впервые произнесла это вслух и он услышал.

— Простите, господин…

Он махнул рукой и угол губ дрогнул. На миг эльф отвёл взгляд, стараясь скрыть перемену.

— Твои слова приятны, — произнёс он сухо, голосом чуть ниже обычного. — Но не думай, что комплименты могут изменить твоё место.

Я участливо закивала, понимая, что он прав.

— Конечно, господин. Простите, если была слишком дерзка.

Он задержал на мне взгляд, и в нём тлело что-то большее, чем строгость.

Во время разговора мы то и дело брали вилки, доедая ужин, фразы прерывались глотками вина и короткими паузами за столом, а потом мы оба замолчали и быстро доели остатки ужина.

После трапезы, эльф отодвинул тарелку, на которой уже ничего не было.

— Убери это, а потом — спать.

Быстро собрала подносы, отнесла в соседнюю комнату. Вернувшись, уловила его взгляд — не злой и не холодный, а странно внимательный, но он ничего не сказал.

Я легла на ковре у камина, завернулась в плед и закрыла глаза. Тепло огня, сытость и странное удовлетворение после разговора расправлялись в груди. Он молчал, уже на своей кровати, дыхание было ровным, а я засыпала счастливая: услышана, не отвергнута. Пусть на ковре, но с уверенностью — в нём что-то дрогнуло.

Несколько дней я жила в неведении, не видела своего господина. Комната оставалась тихой и пустой, словно сама лишилась уюта и жизни. Слуги приносили подносы с едой — вежливо, отрешённо, ни один не решался задержаться или ответить на вопрос. Я пыталась убеждать себя, что хозяин уехал по делам, что его вызвали домой или заняли неотложные дела, но чем больше тянулись часы, тем сильнее тревога вгрызалась в сердце. Тень за тенью накатывали мрачные догадки: может, он ранен, может, подвергся наказанию или не вернётся вовсе.

На четвёртый день дверь распахнулась. Я сидела в кресле с книгой, делая вид, что читаю, хотя слова давно не складывались в смысл.

В проёме возник высокий мужчина в годах в темной мантии, с уверенным шагом и аурой власти. Черты лица — спокойные, но холодные, а во взгляде читалось требование безусловного подчинения. Чуть позади шёл другой — постарше, с серебром в волосах и внимательными глазами, где не осталось места жалости, лишь сухая деловитость.

— Рабыня, я — ректор Академии, — его голос был холоден и не терпящий возражений. — Твой господин ослаблен и находится в лекарском крыле. ы отправишься туда и выполнишь долг. Сейчас же.

Сердце сжалось так резко, что дыхание сбилось, и я рывком поднялась с кресла. Книга выскользнула из пальцев и глухо упала на каменный пол.

На мне был лёгкий шёлковый халат, запахнутый поспешно, а под ним тонкое бельё, которое я в последние дни выбирала с особым тщанием, так как готовилась к встрече с господином, когда тот вернётся. Но сейчас вся эта забота казалась нелепой: вместо него передо мной стоял сам ректор — человек, перед которым склонялись даже сильнейшие маги. От этого контраста тревога во мне лишь усилилась.

— Что с ним?.. — слова сорвались почти шёпотом.

Лекарь шагнул ближе, и в его взгляде не было ни жалости, ни утешения, лишь суровая необходимость.

— Господин твой ранен магией и ядом. Всё это время мы удерживали его на грани, переливая силу и замедляя действие отравы. Самый критический момент уже миновал, но последствия тяжёлые.

Слова падали тяжело, одно за другим, словно приговор. Я стояла, опустив голову, сцепив пальцы в замок и с такой силой сжимая их, будто только это могло удержать меня от дрожи.

— Для него выделена отдельная палата. Там стоят щиты и печати, чтобы хоть немного сдерживать поток, но удерживать это можно недолго. Рабыня, — его голос сделался жёстче, — Он слишком слаб, чтобы сам справиться, а артефакты не выдерживают такого давления. Только близость с тобой способна отвести лишнюю силу, иначе он сожжет себя, и вместе с ним — все вокруг.

Лекарь скрестил руки на груди, словно подчеркивая сказанное.

— Запомни, — голос лекаря не оставлял места для сомнений, — он герой, что выстоял там, где другие давно бы сгорели, но сейчас ему поможешь только ты. Делай максимум из того, на что способна, и не щади себя. Удовлетворяй его, пока магия не стабилизируется хотя бы на приемлемом уровне. Ты понимаешь, о чём речь. Его сила должна выходить, вместе с семенем, иначе она разорвёт его изнутри.

Слова лекаря полоснули по мне сильнее любого удара. Щёки вспыхнули, словно меня застали в чем-то запретном.«Удовлетворяй его»— разве можно было произнести это так открыто и буднично? Сердце металось, между стыдом и непониманием. Но вместе с тем в груди, там, где только что жила слабость, медленно поднималась гордость. Хрупкая, но такая острая, что я осознала: среди всех — именно я одна могу удержать его от гибели и стою между Раэлем, и смертью.