Став старше, Лиз поняла, что мама не была злодейкой, как иногда ей хотелось думать в детстве. Маделен просто выбрала жизнь, которая ей подходила, даже если она не включала семейный очаг.

Спустя еще пару лет, Лиз осознала другую вещь – им с папой и вдвоем хорошо жилось. Она больше не цеплялась за призрачный образ матери и не ждала, что они когда-нибудь встретятся.

Лиз любила папу. Даже с плохим набором генов.

– Ты уверена, что не хочешь нормально позавтракать? – голос папы вывел ее из мыслей. Он уже доедал второй сэндвич и выглядел довольным.

Лиз пожала плечами:

– Если только ты не можешь приготовить что-то, что не будет пахнуть, – она поморщилась, снова улавливая запах бекона.

Папа усмехнулся:

– Еда без запаха – это скучно. Мне грустно смотреть, как ты давишься этим прессованным овсом.

– Это злаковый батончик, – напомнила ему Лиз и скользнула равнодушным взглядом по открытке с изображением пирамид. Папа положил ее на середину стола, прижав один уголок салфетницей. Он всегда клал новые открытки на видное место, чтобы они случайно попадались на глаза Лиз. Раньше она приходила от них в восторг, словно Санта пробрался в дом и оставил подарок задолго до Рождества. Вот только она уже не маленькая девочка, которая гордилась и хвасталась тем, что ее мама – звезда модельного бизнеса.

Теодор перехватил взгляд Лиз. Его губы дрогнули в легкой улыбке.

– Мама сейчас организовывает съемку в древнеегипетском стиле. Я ей рассказывал о неделе Клеопатры в твоем школьном клубе, она вдохновилась этой идей.

Лиз пожала плечами, не притронувшись к открытке:

– Понятно.

– Она обещала прислать тебе масляные духи с базара в Шарм-эль-Шейхе. Говорит, что…

Лиз перебила, отрезав:

– …что они оставляют масляные следы на одежде. Если ты хочешь тратить на мой гардеробеще большеденег, то я приму подарок.

Стушевавшись, он пробурчал:

– Обойдемся без духов… Я передам маме, чтобы присмотрела другой подарок.

– Не нужно, – фыркнула она.

Папа взволнованно свел брови к переносице:

– Ты больше не складываешь мамины открытки в коробку?

– Они мне не нужны, – повела плечом Лиз, наливая в стакан молоко. – Как и ее подарки. Это тоже можешь передать. И больше не подсовывай мне ее открытки в комнату. Мне уже надоело просить горничную вернуть их тебе. Подсунешь еще одну, и я пожертвую всю коробку в школьный клуб по скрапбукингу.

– Раньше ты была рада новостям от мамы.

Лиз закатила глаза:

– Раньше я была ребенком. Сейчас мама уже неактуальна.

Он понимающе опустил взгляд на тарелку:

– Ты злишься на нее?

Этот разговор начал порядком раздражать Лиз.

– Как можно злиться на того, кого нет в твоей жизни? Я не злюсь и не обижаюсь. Мне все равно на нее. У меня нет мамы. А у тебя жены. Пап, давай закроем эту тему. Если начинать день с негативных эмоций, то это может привести к раннему появлению морщин. Мы и без этой женщины прекрасно живем. Посмотри! – она развела руки, не отрывая локтей от столешницы.

Папа еще раз промокнул усы и растерянно осмотрелся, прислушиваясь к тишине их двухэтажного дома, расположенного в новой части Лостшира. Дома здесь были современными и невыразительными, с однотипными фасадами из белого кирпича и серой черепицы. Вся улица напоминала идеально выстроенную декорацию для фильма о пригородной идиллии. Узкие тротуары, выложенные гладкой брусчаткой, тянулись вдоль аккуратно подстриженных газонов, где иногда виднелись пестрые клумбы. Каждый дом имел одинаковую серую дверь с миниатюрной табличкой для фамилии.

На углу улицы стоял одинокий ларек с журналами и кофе на вынос, куда каждое утро приходили жители за своим латте и свежей прессой. По субботам возле него собиралась небольшая очередь – местные любили покупать лостширскую газету, чтобы узнать, кто из соседей попал в раздел «Новости общества».

Над крышей дома Стэдлеров возвышались три монументальных тополя – остаток старого городского леса, который некогда покрывал эту часть Лостшира. Когда ветер шевелил их листья, казалось, что сами деревья шептали о том, как изменилась эта улица за последние годы. Ее облик стал строже, аккуратнее, но и менее душевным. Лиз не особенно задумывалась о таких вещах, хотя иногда, наблюдая за деревьями из окна своей комнаты, чувствовала необъяснимую тоску. Она списывала это на недостаток света – тополя мешали солнечным лучам проникать в ее уютную спальню на втором этаже.

Соседи редко заходили друг к другу – здесь царила атмосфера молчаливого согласия, где дружелюбные кивки заменяли долгие разговоры. Единственным исключением была миссис Портер из дома напротив, которая часто хлопала своими черными ставнями и качала головой при виде подростков, гоняющих на велосипедах по улице, бормоча им в след все, что она о них думала. Чаще всего это были проклятия и ругательства.

В остальном жизнь в новой части Лостшира текла неспешно и размеренно, идеально подходя отцу Лиз, но не для нее самой.

Лиз любила быть в центре внимания.

– А где мисс Паломо? – вздернул брови папа. – Я не видел ее уже пару дней… Или больше?

– Больше, – подтвердила Лиз, допив молоко. – Ты разве не заметил, что полотенца в ванной не меняли больше недели?

– Не заметил, – признался папа. – Так что случилось с нашей домработницей?

– Горничной, – поправила его Лиз. Ей нравилось называть помощников по дому, которых нанимал папа, на аристократичный манер.

– Лиззи? – поторопил ее с ответом папа.

Она фыркнула:

– Я ее уволила. Она не умела гладить одежду, не оставляя стрелок.

Папа устало потер переносицу и выдохнул:

– Это уже пятая за полгода…

– Я не виновата, что никто из них не хотел работать! – заявила Лиз, перебросив за спину волосы, которые спускались ниже талии.

– Значит, сегодня я снова подам заявку в агентство по подбору домашнего персонала. Надеюсь, меня еще не добавили в черный список.

– Заодно оставь заявку на экономку.

– А чем тебя не устраивает миссис Ваттано? – изумился он.

Лиз нахмурилась:

– Например, тем, что она вчера собрала вещи и уволилась без предупреждения. Она даже не дала нам неделю на то, чтобы подыскать новую сотрудницу! И ты ее внукам, папа, еще дарил подарки на Рождество… Какое невежество!

Папа нервно дернул себя за ус. Он делал так довольно часто, и Лиз всегда удивлялась, как он еще не ощипал себя.

– И почему же миссис Ваттано уволилась?

– Потому что она не в состоянии справиться с простейшими задачами, – скривилась Лиз и взяла в руки опустевший стакан. – Я ее столько месяцев просила покупать соевое молоко без сои, и она каждый раз осмеливалась меня ослушаться. И так во всем!

– Соевое молоко без сои? – папа выразительно выгнул бровь и кашлянул, будто поперхнулся. – Милая, с таким подходом нам придется разделить между собой домашние обязанности.

Лиз, растопырив музыкальные пальцы, продемонстрировала тыльные стороны своих рук:

– Не с этим маникюром! Я не хочу, чтобы в мои семнадцать у меня была красная сухая кожа, как у посудомойки. – Она вскочила из-за стола и подхватила сумку: – Мне пора. Внесешь пожертвование моему клубу?

– Опять?! – вырвалось у Теодора.

– Последний раз я просила об этом две недели назад. Сейчас мы поднимаем серьезные темы на заседаниях, твоя спонсорская помощь нужна как никогда.

Он страдальчески поморщился:

– А твой клуб не хочет разобрать на повестке дня вопрос экономии?

– Папа! – капризно вскрикнула Лиз, перейдя на ультразвук. – Я основатель и Президент «Лаборатории стиля», я не могу подвести всех этих несчастных девушек, они просто не смогут без моего руководства! Кто научит их сочетать балетную пачку с милитари или, упаси боже, скажет, что нельзя выходить из дома в уггах? Это же не просто клуб, это миссия, папа! Мы спасаем мир от безвкусицы. И если ты не хочешь внести свою лепту в эту благородную борьбу, я подумаю, как компенсировать твое отсутствие поддержки… может быть, заменю семейные ужины на вечера в «Тыквенном фонаре». Там как раз тестируют здоровое меню. В твоем ресторане оно бы тоже не помешало. Ты портишь статистику, увеличивая процент людей с ожирением.