В зимнем саду повисла густая, осязаемая тишина. Только журчала вода в фонтане. Императорская тетушка смотрела на юношу перед собой так, словно видела его впервые. Вся ее августейшая спесь куда-то улетучилась, уступив место чистому, неподдельному женскому интересу.

«Система: Резонанс установлен. Статус объекта „Елизавета Романова“: Заворожена наглостью. Влечение повышено на 35%. Рекомендация: Отступите. Дичь должна преследовать охотника».

Аларик мысленно поаплодировал Системе. Идеальный совет.

Он мягко выпустил ее пальцы из своей ладони, изящно отступил на шаг и элегантно поклонился, опираясь на трость.

— Прошу простить мою дерзость, Ваше Императорское Высочество. Кажется, я злоупотребил вашим временем, — Трикстер вернул на лицо вежливую, светскую маску, мгновенно перекрывая кран своего магнетического обаяния. — Оставлю вас наедине с вашими мыслями. Желаю приятного вечера.

Он развернулся и направился к выходу из сада.

— Князь, — окликнула его Елизавета, когда он уже почти скрылся за аркой.

Бывший хирург вполуоборот повернул голову.

— В следующую пятницу я устраиваю небольшой закрытый салон в своей резиденции. Играем в карты, пьем коньяк, обсуждаем живопись. Терпеть не могу, когда там собираются одни только льстецы.

Она сделала паузу, грациозно стряхивая пепел в фонтан.

— Приходите. Посмотрим, насколько сильным окажется ваш шторм.

— Сочту за честь, мадам, — Аларик улыбнулся так, что у многоопытной женщины слегка сбилось дыхание, и исчез в суете бальной залы.

Связи, деньги, страх врагов и покорность пешек — все это было важно. Но сегодня Змей заполучил нечто гораздо большее. Он открыл дверь в самое сердце Империи, и сделал это с изяществом, достойным лучших страниц парижской истории. Игра выходила на совершенно иной, имперский уровень.

Выход из Императорского зимнего сада в сияющую анфиладу залов показался резким, почти болезненным. После пряной прохлады и опасной близости Великой княгини, воздух бала казался спертым, а улыбки гостей — нарисованными. Змей внутри Аларика, сыто свернувшись, дремал, но сам Трикстер чувствовал зуд неудовлетворенности. Вечер принес победы, стратегические связи и новую рабыню, но духу авантюризма требовалась пища иного рода.

Он скользнул взглядом по толпе. Ротмистр Вяземский, заметив князя, демонстративно отвернулся, яростно терзая пуговицу на мундире. Граф Орловский-младший, бледный и осунувшийся после их разговора, жадно пил шампанское в углу. Скука. Предсказуемость. Пошлость.

Аларик направился в картинную галерею восточного крыла. Там, среди полотен старых мастеров и массивной позолоты, царила относительная тишина.

В дальнем конце галереи, у окна, выходящего во внутренний двор, стоял мужчина. Disheveled, как сказали бы французы. Его дорогой смокинг сидел на нем так, словно был надет в темноте и в большой спешке, а бабочка сбилась набок. На вид ему было около тридцати пяти, но в усталых, циничных глазах читалась вековая скука. В одной руке он держал бокал с чем-то явно крепче шампанского, а другой — рассеянно водил пальцем по стеклу окна, оставляя невидимые узоры. На манжете рубашки, Аларик заметил засохшее пятно ультрамариновой краски.

Бывший парижский интриган весело улыбнулся. Жертва сама забрела в силки.

— Изумительная композиция, не правда ли? — бархатный баритон Трикстера нарушил тишину. Он встал рядом с мужчиной, опираясь на Трость Мефистофеля. — Этот невидимый пейзаж на стекле… В нем столько экспрессии, столько безнадежности. Намного больше, чем во всех этих масляных чучелах на стенах, вместе взятых.

Мужчина вздрогнул, прерывая свое занятие. Он повернул голову к Аларику, и его взгляд, сперва сонный и безразличный, вдруг сфокусировался с неожиданной остротой. На бледном, породистом лице проступило удивление, смешанное с раздражением.

— Вы издеваетесь, молодой человек? Или вы один из тех критиков, что видят глубокий смысл в трещине на штукатурке? — голос незнакомца был низким, скрипучим, пропитанным табаком и коньяком.

— Я Трикстер, — Аларик склонил голову в изящном, почти театральном поклоне. — Я вижу суть вещей, а не их оболочку. И прямо сейчас я вижу перед собой человека, который готов утопиться в этом бокале от невыносимой скуки. Скажите, маэстро, — а в том, что перед ним художник, князь не сомневался ни секунды, — что хуже: отсутствие вдохновения или необходимость рисовать эти картонные лица в золотых рамах?

Мужчина усмехнулся, и на этот раз в его улыбке не было цинизма. Только горькое признание.

— Вы проницательны, — он сделал приличный глоток из бокала. — Меня зовут Николай Петрович Архипов. И да, вы правы. Я предпочел бы расписывать стены в портовом притоне, чем еще раз рисовать портрет Великой княгини Елены Павловны. В ней жизни меньше, чем в сушеной вобле. Все эти люди… они мертвы. Мертвы внутри, но продолжают улыбаться и танцевать. А я… я вынужден увековечивать эту мертвечину. Моя кисть стала инструментом таксидермиста.

Аларик рассмеялся — искренне, озорно. Змей внутри него поднял голову, предвкушая забавную игру.

— Так перестаньте быть таксидермистом, Николай Петрович! Станьте некромантом! — юный князь подался вперед, и его глаза вспыхнули недобрым, притягательным огнем. Серебряный ворон на трости, казалось, хищно блеснул рубиновыми зрачками.

— Некромантом? Изволите шутить? — Архипов нахмурился, но в его глазах появилось любопытство.

— Никаких шуток. Смерть — это не конец, это лишь трансформация. Вы скучаете по жизни? Так найдите её там, где другие видят лишь тлен! — манипулятор начал медленно прохаживаться перед художником, и каждое его слово было пропитано темной, пьянящей энергией. — Вы смотрите на этот зал и видите мертвецов? Прекрасно! Так нарисуйте их истинную суть! Нарисуйте бал вампиров, сосущих эфир из Империи! Нарисуйте Орловского с крысиными зубами, впившимися в золотой слиток! Нарисуйте Вяземского с ослиными ушами, марширующего в пропасть! Нарисуйте их страх, их жадность, их похоть! Сделайте их уродство прекрасным в своей правдивости!

Архипов замер, его бокал опасно накренился. Цинничная маска слетела с его лица, обнажая восторженного, почти безумного творца. Его пальцы, испачканные в краске, судорожно сжались, словно уже держали кисть.

— Бог мой… — прошептал он, и в его голосе прозвучало благоговение. — «Бал Вампиров Империи»… Использовать ультрамарин для эфира, а кармин — для их ненасытных ртов… Сделать фон размытым, как галлюцинация, а их уродство — гиперреалистичным…

Перед глазами Аларика вспыхнуло системное уведомление.

«Система: Резонанс установлен. Всплеск творческой энергии объекта „Николай Архипов“. Начислено: 3 души (бонус за вдохновение). Статус объекта: Вдохновлен. Считает вас своей музой. Уровень доверия повышен на 60%».

— Но… — лицо художника вдруг омрачилось. — Столичный салон… Инквизиция… Они уничтожат меня за такое полотно.

— Инквизиция? — Аларик вальяжно отмахнулся тростью. — Мой дорогой Николай Петрович, Главный Царский Инквизитор — человек с восхитительным чувством черного юмора. Он оценит вашу… честность. А что касается салона… я только что купил один умирающий алхимический заводик на окраине города. «Красная киноварь». Там полно пустых цехов с отличным освещением и вытяжкой. Я дам вам студию. Дам лучшие реагенты. Буду варить эликсиры, от которых ваши краски станут светиться в темноте, а сами картины — шептать проклятия. Вы станете моим личным некромантом от живописи. Мы создадим искусство, которое заставит Империю содрогнуться.

Художник посмотрел на юного князя. Бледный, воскресший аристократ с Тростью Мефистофеля и глазами, видевшими бездну, сейчас казался ему не просто музой. Он казался демиургом нового, мрачного и восхитительного мира.

— Я согласен, — выдохнул Архипов, и в его голосе больше не было скуки. Только жгучий, фанатичный огонь. — Когда мы приступаем?

— Завтра, маэстро, завтра, — Аларик улыбнулся своей самой обворожительной, дьявольской улыбкой. Он коснулся серебряного ворона на трости, и птица, казалось, одобрительно каркнула. — А пока… Допивайте свой коньяк. У вас впереди много работы. Нам предстоит увековечить этот бал… в его истинном, инфернальном обличии.