— Витя, ты в школе? — заставила себя улыбнуться голосом.

— Ась? Что случилось? Ты плачешь? — мгновенная реакция брата заставила Гордея сжаться.

— Всё хорошо, — она смотрела ему в глаза, пока говорила. — Гордей… папа… учит меня печь твой любимый яблочный штрудель.

Пауза повисла тяжёлым занавесом. Гордей закрыл глаза, будто принимая удар.

— Правда? — Виталий засопел. — Скажи ему, штрудель должен хрустеть как осенние листья!

Когда связь прервалась, Ася уронила телефон:

— Видишь? Он верит в этого "папу". Как и я верила.

Гордей схватился за сердце, будто там лопнула струна. Он шагнул к ней, но в этот момент на экране умного дома вспыхнуло уведомление: "Инесса Кривова прибыла на КПП".

Ася замерла. За окном, у чёрного лимузина, стояла женщина в алом пальто. Аделина копия — высокомерный подбородок, волосы цвета воронова крыла.

— Она не войдёт сюда, — Гордей набрал код сигнализации. — Я запретил…

— Разреши, — перебила Ася, выпрямляясь. Лия толкнулась, будто подбадривая. — Пусть увидит, как рушатся её куклы.

Когда Инесса вошла, запах её духов — удушающий жасмин — заполнил комнату. Её взгляд скользнул по животу Аси, как скальпель.

— Какая трогательная сцена, — губы растянулись в подобии улыбки. — Гордей, милый, Адель просила передать…

Она бросила конверт на стол. Фото выскользнуло: новорождённый в инкубаторе, подпись "Лия? Смешно. Она никогда не выйдет из моей тени".

Ася схватилась за спинку кресла. Темпера поползла вниз по ногам, но она выпрямилась, чувствуя, как Гордей становится за её спиной, как живой щит.

— Передай своей дочери, — заговорила Ася неожиданно твёрдо, — что тени исчезают при свете. А я… — её рука легла на живот, — …я научилась создавать солнце.

Инесса засмеялась, но Гордей преградил ей путь к выходу. Его голос прозвучал тихо, страшно:

— Тронь её — сожгу ваше проклятое гнездо. Даже папа не остановит.

Когда лимузин уехал, Ася рухнула на диван. Схваткообразная боль сжала живот, но она стиснула зубы. Гордей опустился перед ней на колени, его пальцы дрожали, набирая номер врача.

— Прости, — повторял он, как мантру, целуя её ладонь. — Я всё исправлю. Закрою их, уничтожу…

Ася поймала его взгляд. Впервые за месяц увидела в нём не властелина, а сломленного мальчика, который боится темноты.

— Начни с себя, — прошептала она, позволяя ему прижать ухо к животу. Его слёзы были горячими, как расплавленное золото.

А в кабинете, пока они ждали врача, рассылались приказы. Квартира мамы Аси переоформлялась на Виталия. В лицей поступало пожертвование с пометкой "Для будущего дипломата". А Адель в Париже получила письмо — фото Гордея, целующего беременный живот, с подписью: "Ваша тень умерла. Соболезную".

Когда доктор уехал, констатировав ложные схватки, Гордей принёс старую гитару. Звуки "Колыбельной медведицы" плыли над озером, пока Ася дремала, держа его за руку. Он пел. Судорожно, фальшиво. Искренне.

А утром Виталий примчался с огромным штруделем. Его крошки на дорогом паркете напоминали звёзды. И когда Гордей неумело подхватил мелодию брата, Ася позволила себе улыбнуться. Битва только начиналась, но в этой войне появилось первое перемирие — хрупкое, как жизнь под её сердцем.

Аделия

Париж. Посылка лежала на столе, обёрнутая в кроваво-красную ленту. Я разрезала ножом упаковку — тем самым, с гравировкой «Навсегда», что он подарил мне в день, когда мы сожгли письма отца. Внутри, под слоем чёрного шёлка, фотография: Гордей прижимает губы к животу Аси. Его пальцы, привыкшие ломать судьбы, теперь нежно обнимали этот ненавистный шар жизни.

В руке зажала скомканный лист — это фото Гордея, прижатого к её животу, как молитвенник к губам идиота. «Соболезную». Соболезную?! Да я сожгу этот проклятый мир дотла!

Я схватила флакон духов, швырнула в стену, а фото отправила в камин. Пламя поглотило его улыбку, но не смогло сжечь мою ярость. «Солнце», — она назвала себя. Глупая девочка, не знающая, что солнце слепит тех, кто осмеливается на него смотреть.

— Ты думаешь, победила? — прошипела в пустоту, вытирая кровь о шелковые простыни. На столе лежал доклад: квартира её мамаши переписана на братца-ботаника, лицей получил круглую сумму. Гордей вытирает ноги о наше прошлое, как о коврик у двери. — Внутренний диалог: Ты целуешь её живот, как когда-то целовал мои шрамы. Говорил, что они красивее созвездий. Где теперь твоё небо, Гордей? В её грязном свитере?

Под фотографией лежала детская шапочка — голубая, с вышитой ромашкой. Мои пальцы сжали ткань, и вдруг…

Тот вечер. Он врезался в память как осколок стекла — болезненно и ярко. Мне было восемнадцать, ему двадцать пять. Отец Гордея только что женился на маме три года назад, а сегодня они помпезно праздновали третью годовщину, и наш особняк наполнился чужими запахами: тяжелыми духами класса люкс, от которых хотелось выйти на улице и дышать полной грудью, пудра для лица, виски в хрустальных бокалах. Гордей вернулся из Швейцарии с глазами пустыми, как недопитые бутылки после их свадьбы.

Я нашла его в библиотеке, где пахло старыми книгами и пеплом. Он сидел, уставившись в окно, пальцы сжимали виски так, будто пытались выжать из стекла ответы.

— Ты тоже ненавидишь это место? — спросила я, надев мамино чёрное платье, которое съехало с плеча нарочито небрежно.

Он не обернулся. Свет луны резал его профиль, делая похожим на мраморного демона.

— Уходи, Адель.

Но я подошла ближе. Пальцы коснулись его воротника, потом — горячей кожи у основания шеи. Он вздрогнул, как раненый зверь.

— Мы же одинаковые, — прошептала, чувствуя, как его дыхание сбивается. — Два сироты в доме лжи.

Он резко встал, отбросив стул. Но я уже знала — это не остановит. Его руки дрожали, когда он схватил меня за талию, прижав к стеллажам с книгами. Шкаф заскрипел, старые тома рухнули на пол, поднимая облака пыли.

— Ты играешь с огнём, — прошипел он, но губы уже искали мою кожу.

А я смеялась. Потому что это была не игра. Это — месть. Миру, который сделал нас чужими. Ему — за то, что не увидел, как я тонула в одиночестве. Себе — за то, что всё ещё верила в спасение.

После он плакал. Сидел на полу среди разбросанных книг, лицо в ладонях.

— Мы… мы не должны… — голос его разбился о тишину.

Я прижала губы к шраму у его ключицы — следу от падения в детстве, о котором рассказывала Инесса.

— Должны, — ответила. — Потому что кроме нас, здесь никого нет.

И тогда он посмотрел на меня — не как на девочку, а как на равную. На проклятие, которое сам создал.

С тех пор мы горели. Тайно, яростно, как бумага в огне. Каждая встреча — попытка доказать, что мы не просто ошибка. А потом… Потом пришла она. Своим глупым солнечным смехом, ромашками в волосах и верой в то, что любовь может спасти.

Шапочка упала в камин. Пламя пожирало ткань, выжигая ромашку за ромашкой. В зеркале моё лицо распадалось на грани: — 18-летняя девчонка с сигаретой на балконе… — 25-летняя любовница, дарящая ему нож с гравировкой «Навсегда»… — 30-летняя тень, сжимающая ампулу с дигоксином.

Ты выбрал её, потому что она чистая? Я сделаю её грязнее нас обоих. Лия родится в тот день, когда ты узнаешь цену предательству. И имя выбранное вами. Решили назвать её Лией? Звучит как «ложь». Или «лиана» — та, что душит деревья. Я вырву тебя с корнем, Гордей.

Телефон завибрировал. Сообщение от Инессы: «Врач готов. Сегодня заменит её витамины».

Адель провела пальцем по ампуле с дигоксином. Холодное стекло напомнило о прикосновении Гордея в ту ночь, когда он впервые испугался её силы.

Она подошла к окну. Дождь застилал Париж пеленой, но вдали угадывались огни Эйфелевой башни — той самой, где он когда-то поклялся, что их тайна умрёт вместе с ними.

— Ты хотела солнца, Ася? — прошептала Адель, рисуя ногтем на запотевшем стекле имя Лия. — Оно оставит тебя слепой.