В клинике — истерические припадки, утверждения о беременности от названного лица, требования его присутствия. Гордей Савелов… — едва заметная пауза, наполненная смыслом, — …проявил исключительную настойчивость в обеспечении абсолютной конфиденциальности, апеллируя к понятию семейной трагедии и недвусмысленно намекая на судебные последствия за ее нарушение.

Савелов взял справку. Рука сохраняла каменную неподвижность. Он предполагал. Но документальное подтверждение ударило с силой физического воздействия. Ложь. Истерия. Плодородная почва для…

— Продолжайте.

— Инесса Григорьевна. Период: май-июнь. Объект воздействия: Ася Савелова и плод. Стратегическая цель: Нейтрализация. Метод: Непрямой. — Голос Кротова понизился еще на полтона, приобретая опасную мягкость. — Она манипулировала Аделией как орудием. — Он положил на стол распечатку:

SMS (Инесса — Аделия): "Сегодня. Полночь. Звонок Асе. Голос — шепот. Детали Парижа. Их постель. Пусть не спит. Пусть рыдает. Страх — самый надежный серп для нежеланного плода."

— Звонки в предрассветные часы. Публичные унижения. Конечная цель: Довести до нервного срыва, спровоцировать самопроизвольное прерывание беременности.

Савелов скользнул взглядом по тексту смс.

"Страх — самый надежный серп…"

Ледяная волна ненависти и отвращения прокатилась по спине. Он молчал, лишь скулы резче выступили на побледневшем лице.

— Токсичная забота. — Кротов достал миниатюрный цифровой диктофон. Его собственное лицо оставалось бесстрастным, но в глубине глаз читалось глубокое, леденящее презрение. — Материальных доказательств подмены веществ нет. Однако… звуковая картина. Запись предоставлена доверенным лицом. Внимание.

Он нажал кнопку воспроизведения. Тишину кабинета заполнил голос Инессы. Не резкий, не шипящий. Мягкий, бархатистый, медово-сладкий и оттого бесконечно более отвратительный: «…Асенька, роднулька, ты сегодня как-то… восковая. Не забываешь свои эликсиры материнства? Вот эти… с драгоценной фолиевой кислотой? Для хрупких косточек малютки, ведь так? О, это же основа основ! Только, солнышко мое, будь святая осторожна. Перепроверяй сроки годности — этакие крохи жизни так капризны! И дозировку — священную каплю — не перелей, а? Знаешь ли… организм, вынашивающий дитя, подобен тончайшему венецианскому стеклу….»

Степан Савелов не пошевельнулся ни единым мускулом. Но вся кровь отхлынула от его лица, оставив мертвенную, землистую бледность. Дыхание стало поверхностным, едва уловимым. Пальцы, лежавшие на столе, медленно, с нечеловеческим усилием сжались в кулаки, ногти впились в ладони до крови, но он этого не чувствовал. Глаза. Вот что было самым ужасным. Пламя в них погасло окончательно. Остались два бездонных провала, звездные пустоты, в которых отражалась не запись, а сама суть угрозы — хрупкая жизнь внучки, угасающая под маской сладкозвучной заботы.

— "Заботливые" беседы. Вбрасывание семян ужаса. — Он отложил диктофон. — Свидетелей нет. Но паттерн кристально ясен. Как и финальная цель.

Савелов медленно, с нечеловеческим усилием, разомкнул губы. Казалось, из груди вырвется крик, сокрушающий стены. Но вышел лишь хриплый, безвоздушный звук:

— Дальше.

Финансовые махинации мелкие, но системные. сливы информации вредоносные, но не фатальные — Кротов доложил лаконично. Это был фон, гнусный, но второстепенный шум. Сердцевина зла пульсировала в том записанном голосе, в том смертоносном шепоте.

Когда Кротов удалился, унося копии, оригиналы были упокоены в стальном чреве сейфа, словно трупы, Степан Савелов остался в абсолютной, гнетущей пустоте. Он стоял посреди кабинета, неподвижный, как монолит. Ярость? Ее не осталось. Шок? Растворился. Внутри царила космическая, беззвучная пустота. И непоколебимая тяжесть гранитной глыбы — решения, принятого на уровне инстинкта. Он познал врага. Понял его методы. Осознал цену бездействия. Он подошел к телефону. Взял трубку. Рука была тверда, как скала. Набрал номер. Голос, когда он заговорил, был спокоен, ровен, лишен всякой интонационной окраски и оттого бесконечно страшен в своей неотвратимости, подобно движению тектонических плит:

— Михаил.

Пауза. Голос помощника: "Слушаю, Степан Григорьевич."

— Инессу и Аделию Кривову. — Он сделал едва уловимую паузу, в которую уместилась вся прежняя жизнь, вся вера, все, что рухнуло в небытие. — Ко мне. Сию минуту.

Степан Савелов стоял у стола, его фигура, обычно незыблемая, выдавала усталость неподъемного груза. Плечи были чуть ссутулены, кулак на столе белел от напряжения. Внутри ледяной решимостью шевелились тени прошлого: смех Инессы, робкая улыбка юной Аделии. Семья. Горький осадок на языке.

Дверь распахнулась резко. Инесса ворвалась первой, не входя, а врываясь. Подбородок поднят высоко, но румянец пылал пятнами гнева, а не страха. Глаза, острые как лезвия, впились в Степана, выжигая его взглядом. За ней, как жалкая тень, вжалась в косяк Аделия, ее бледность казалась фарфоровой на фоне ярости Инессы, глаза — огромные лужицы немого ужаса.

— Что за цирк, Степан?! — Голос Инессы разрезал тишину, звонкий, полный негодования и вызова. — Михаил несет какую-то чушь про немедленный отъезд! В ночь! Словно каких-то прислуг! Аделия едва на ногах стоит после кошмара в аэропорту! Объяснись! Немедленно! Или это новый твой… каприз?

Степан не вздрогнул. Его голос был тихим, но непробиваемым, как броня:

— Закрой дверь, Михаил. И останься.

Михаил молча исполнил, став безмолвным часовым.

Степан медленно прошел вдоль стола, его шаги отдавались глухим стуком по паркету. Остановился напротив них. Взгляд скользнул по Аделии — она всхлипнула, съежилась. Потом устремился на Инессу. В ее глазах он увидел не страх, а ярость загнанной в угол хищницы.

— Пятнадцать лет, — начал он, и слово прозвучало как приговор самому времени. — Пятнадцать лет ты жила в этом доме, Инесса. Пользовалась его благами. Носила его имя. И как ты отплатила? — Голос его оставался ровным, но каждое слово било с ледяной точностью. — Ты шептала Асе слова смерти. О смерти моей внучки.

Инесса взорвалась. Она не отступила, а шагнула навстречу, ее лицо исказила гримаса неистового гнева.

— Ложь! Гнусная, подлая ложь! — ее голос взвизгнул, эхом отразившись от стен. — Кто тебе нашептал эту мерзость?! Эта… эта истеричка?! — Она резко ткнула пальцем в сторону Аделии, та взвизгнула от неожиданности. — Она сумасшедшая, Степан! У нее кровь хлынула из-за бредовых фантазий о Гордее! Она ненавидит Асю! Она могла наговорить что угодно, лишь бы навредить! А я?! Я только пыталась ее сдерживать! Успокоить! Защитить всех от ее безумия! — Она задыхалась, грудь высоко вздымалась. — Ты веришь ей?! Больной девке, а не своей жене?!

— Я слышал тебя, Инесса! — Голос Степана рванулся как удар хлыста, перекрыв ее визг. Он не кричал, но тихая мощь его слов была страшнее крика. — Слышал твой голос на записи! Этот сладкий, ядрёный яд твоих советов. Ты знала, что делаешь. Ты хотела этого. Хотела смерти моей крови. — Он посмотрел на нее с глубоким, леденящим презрением. — Не лги больше. Это унизительно. И бесполезно.

Инесса остолбенела на мгновение. Ярость сменилась шоком от прямого удара. Она поняла — он знает. Доказательства есть. Но она не сдавалась. Ее тактика сменилась мгновенно. Голос стал низким, шипящим, опасным:

— Да? Слышал? — Она усмехнулась, оскалив зубы. — А слышал ли ты, как твой любимый сын стонал в постели Аделии пятнадцать лет?! Как он клялся ей в любви, когда Ася еще пеленки носила?! — Она видела, как дрогнуло каменное лицо Степана, и это придало ей сил. — Ты думаешь, я одна виновата?! Гордей — вот кто развязал этот ад! Его слабость! Его похоть! Он знал ВСЁ! Знал мои… методы! Знал об Аделии! И молчал! Потому что боялся тебя, Степан! Боялся потерять твои деньги и твое благосклонное кивание! — Она выдохнула, ее глаза горели бешеным триумфом. — Ты хочешь изгнать нас? Прекрасно! Но знай — твой драгоценный наследник — такой же гнилой, как и мы! Он соучастник! И когда это вылезет наружу… А оно вылезет! Я позабочусь! — твой безупречный дом Савеловых станет посмешищем! Твои партнеры отвернутся! Твоя… внучка будет расти, зная, что ее отец — развратник и трус!