Поцелуй был коротким. Страстным. Горячим, как пламя в ледяной пустыне. В нем была вся ярость прошлого года, вся боль, вся тоска, вся невысказанная надежда. И… отклик. Мгновенный, жадный, потрясенный отклик его губ.

Она оторвалась так же резко, как и начала. Отпрянула назад, задыхаясь. Глаза ее были огромны от ужаса и осознания того, что она только что натворила. На его лице застыло полное, абсолютное потрясение. Он стоял, касаясь пальцами своих губ, глядя на нее, словно увидел призрак.

Я… не знаю… — прошептала Ася, голос предательски дрожал. Ее сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет из груди. Разум наверстывал упущенное, крича о безумии, о предательстве самой себя, о Лие. — Завтра. Здесь же. 18:00.

Не дожидаясь ответа, не глядя на него, она резко развернулась и почти побежала по тропинке прочь от дуба, прочь от него, прочь от этого поцелуя, который перевернул все с ног на голову. Снег хрустел под ее ногами, холодный воздух обжигал лицо. Она бежала, не оглядываясь, чувствуя на своих губах жгучее, невыносимое воспоминание его прикосновения и ледяной ужас от собственной слабости. Она дала шанс разговору. Но вместо холодной оценки получила взрыв чувств. И назначила новую встречу. Что она наделала?

Дверь квартиры захлопнулась за Асей с таким грохотом, что Ольга выскочила из кухни, широко раскрыв глаза.

— Ась?! Что случилось? Ты как будто… — Она замолчала, разглядывая дочь. Ася стояла в прихожей, прислонившись спиной к двери, дыша прерывисто, как загнанный зверь. Лицо было смертельно бледным, щеки — пылали яркими пятнами, а глаза… Глаза горели каким-то безумным, испуганным блеском. Снег таял каплями на ее шапке и плечах пуховика. — Ася? Говори! Он что-то сделал? Нагрубил? Испугал? — Голос Ольги зазвенел тревогой.

Ася молчала. Она срывающимся движением стащила шапку, провела рукой по растрепанным волосам. Ее пальцы дрожали. Она чувствовала, как губы… ее губы… все еще горели. От прикосновения его губ. От того безумного, неконтролируемого поцелуя, который она сама инициировала.

— Мам… — голос сорвался на хриплый шепот. — Я… я его поцеловала. Ольга замерла, словно ее ударили током. Ее рот приоткрылся от немого изумления.

— Ты… его? Поцеловала?! — Она медленно покачала головой, не веря ушам. — Ася… но… как? Почему?! Ты же говорила… только разговор! Без сантиментов! Ты же сама…

— Знаю! — вырвалось у Аси, и она оттолкнулась от двери, забегая по маленькой прихожей. — Знаю, что говорила! Знаю, что обещала! Но он… мам, ты не представляешь! Он стоял там… говорил такие вещи… смотрел такими глазами… Он был… раздавлен. Искренне. До самого дна. И… и он восхищался мной. По-настоящему. Не как вещью. А как… человеком. Матерью. Той, кто строит. — Она остановилась напротив матери, схватившись за голову. — И когда он сказал "Я пойду"… и повернулся… у меня внутри что-то оборвалось. Я не думала! Я просто… потянулась! И поцеловала! Как в ту старую жизнь! Как будто ничего не случилось! Слезы брызнули из ее глаз — слезы ярости на саму себя, замешательства, стыда и… странного, запретного восторга от этого всплеска чувств.

— И что он? — спросила Ольга тихо, осторожно подходя.

— Он… — Ася всхлипнула. — Он был в шоке. Абсолютном. Как и я. А я… я сказала: "Завтра. Здесь же. 18:00". И убежала! Как дура! Как испуганная школьница! — Она уткнулась лицом в ладони. — Что я наделала, мам? Что я наделала? Я все испортила! Я показала слабость! Я дала ему надежду! Я… я предала саму себя!

Ольга обняла дочь. Крепко, по-матерински.

— Ты не предала, — сказала она твердо, гладя Асю по спине. — Ты человек. Со всеми чувствами, со всей болью, со всей памятью. Он был частью твоей жизни. Большой частью. И то, что ты откликнулась… это не слабость, Асенька. Это… человечность. Очень рискованная человечность.

— Но что теперь? — прошептала Ася, вытирая слезы. — Завтра… я назначила встречу. Опять. Что мне делать? Идти? Не идти? Что я скажу? Как я посмотрю ему в глаза?

— Идти, — тихо, но решительно сказала Ольга. — Ты сама назначила. Ты должна посмотреть в его глаза. Посмотреть и понять — что это было? Вспышка прошлого? Или… что-то настоящее, что прорвалось через всю боль? Только глядя в его глаза, ты поймешь. И только тогда решишь, что делать дальше. — Она отстранилась, взяв Асю за плечи. — Но будь готова ко всему. Сердце — вещь опасная. Оно может обмануть.

Гордей сидел на краю кровати в своей новой, скромной однокомнатной квартире. Не дворец, не пентхаус. Просто чистая, функциональная "коробка" в новостройке, с минимальной мебелью и стопками чертежей на единственном столе. Он не видел ничего вокруг. Он сидел, прижав пальцы к губам. К тем самым губам, которых коснулись ее губы всего час назад.

Он все переигрывал в голове. Ее приход. Свою исповедь. Ее слезы. Свою готовность уйти, похоронив последнюю надежду. И потом… этот взрыв. Ее крик "Подожди!". Ее шаги. Ее руки, вцепившиеся в его воротник. Ее губы… Горячие, знакомые, неистовые. Поцелуй, который длился мгновение, но перевернул всю его вселенную.

Он чувствовал его вкус до сих пор. Вкус снега, слез и… Аси. Только Аси. В этом поцелуе не было нежности. Была ярость. Боль. Год накопленной тоски. И… отчаянная надежда. Его тело отозвалось мгновенно, жарко, забыв про холод и прошедший год. Он ответил — так же жадно, так же потерянно. А потом — пустота. Она оторвалась, посмотрела на него с ужасом и… убежала. Оставив его стоять под дубом, с пальцами на губах и с безумным вопросом в глазах. И бросив: "Завтра. Здесь же. 18:00".

Он вскочил, не в силах усидеть. Начал метаться по крошечной комнате, как тигр в клетке. Эйфория сменялась паникой. Она поцеловала его! Значит… не все потеряно? Значит… в ней еще есть что-то? Какая-то искра? Но этот поцелуй… он был таким диким, таким неконтролируемым! Это был поцелуй боли, а не любви? Вспышка памяти, а не чувства? Или… начало чего-то нового?

А завтра? Что он скажет? Что сделает? Как посмотрит ей в глаза? Его губы все еще горели. Он боялся, что завтра, увидев ее, он не сможет сдержаться. Что бросится к ней, схватит, прижмет, будет целовать снова и снова, умоляя, плача… Но это погубит все. Он должен быть осторожен. Как ходить по тонкому льду над бездной.

Он упал обратно на кровать, закрыв лицо руками. "Завтра. 18:00". Эти слова звучали и спасением, и приговором. Он боялся этого часа как никогда в жизни. И ждал его, как манны небесной

Парк у озера. 17:58. Сумерки сгущались быстрее, окрашивая снег в синеву. Ася сидела на скамейке, кулаки в карманах пуховика сжаты до боли. Каждый нерв звенел от напряжения. Вчерашний поцелуй горел на губах, как клеймо, смешивая стыд с лихорадочным ожиданием. Что я наделала? Что скажу? Мысли метались, как пойманные птицы.

Шаги. Твердые, быстрые. Знакомые. Она подняла голову.

Он. Точно вовремя. Темный пуховик, сосредоточенное, бледное лицо. Глаза, едва скрывавшие бурю, сразу нашли ее. Подошел, остановился на привычной дистанции. Не сел.

— Привет, — голос ровный, но в нем — стальная струна напряжения.

— Привет, — ее собственный голос показался чужим, хрипловатым. Пауза. Гораздо тяжелее, чем вчера. Вчера была стена молчания. Сегодня между ними висел тот поцелуй. Незримый, жгучий, изменивший правила игры.

— Вчера… — начал он, глядя мимо ее плеча на замерзшее озеро. — Я… не ожидал. Совсем. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Я не знаю, что ты почувствовала. Что хотела этим сказать. Но для меня… — Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде была такая обнаженная уязвимость, что Ася едва сдержала вздох. — Это было как… пробуждение. Или обещание его. Я не просил. Не смел. Но теперь… это все, о чем я могу думать.

— Ася молчала. Что сказать? Что сама не понимает? Но ложь не шла. Поцелуй был правдой. Ее правдой в тот миг.

— Я тоже не знаю, — выдохнула она честно. — Это вырвалось. Как крик. Без мыслей.