Страх номер два, что Адель умрет или получит необратимые повреждения по его вине, ведь он не сразу поверил, задержался. Даже зная все ее злодеяния, это легло бы на его совесть неподъемным камнем. И дало бы Инессе вечное оружие против него.

Страх номер три, главный: что скажет Ася? Он оставил ее, беременную, в момент кризиса, и помчался к ней. К той, кто угрожала их ребенку. Он видел ее ледяной взгляд. Чувствовал, как рушится доверие. Правильно ли он поступил? Рационально — да. Человек в очевидной физической опасности нуждался в помощи. Он не мог бросить. Но сердце разрывалось от мысли, что этот "правильный" поступок может стоить ему всего: Аси, Лии, их будущего. Он предал их ради прошлого кошмара. Страх был в том, что "правильно" для мира было смертельно для его мира.

В клинике их уже ждали. Он звонил по дороге, отдавая лаконичные, резкие приказы. Аделию на каталке мгновенно увезли в операционную. Двери захлопнулись. Остался он, медик из аэропорта, которому он сунул в руку внушительную пачку купюр и номер своего юриста для формальностей и гробовая тишина стерильного холла приватного отделения.

Адреналин начал отступать. Оставив ледяную усталость и гулкую пустоту. Он упал в кресло, закрыл лицо руками. Запах крови — ее крови — все еще стоял в ноздрях. Позвонила ли она Инессе? Этот вопрос врезался в мозг. Если да — то Инесса уже в курсе. И уже плетет сети. Если нет… то почему? Паника была слишком сильной? Или она не хотела, чтобы мать знала о ее провале? Он вытащил телефон. Рука дрожала. Надо позвонить Асе. Сказать… что? Что Адель реально истекала кровью? Что он в клинике? Что он не знает, беременна ли она была? Это звучало бы как оправдание. Как слабость. Он боялся этого звонка. Боялся услышать ее холодный голос. Боялся, что она не возьмет трубку. Боялся, что его объяснения лишь глубже вгонят клин. Вместо этого он набрал номер своего человека в службе безопасности аэропорта. Голос был хриплым от усталости:

— Максим. Аэропорт. Аделия Кривова. Перед прилетом или после, до… до инцидента… Она звонила кому? Конкретно: звонила ли Инессе Кривовой? Проверь логи входящих/исходящих с ее телефона, если возможно. Быстро.

Пока Максим работал, Гордей смотрел на закрытые двери операционной. Знает ли Инесса? Если Адель звонила — то знает наверняка. И, возможно, уже мчится сюда. Эта мысль вызывала новую волну ярости. Он не хотел ее здесь. Не хотел ее ядовитых речей, ее притворной заботы, ее попыток манипулировать ситуацией и Аделью. Телефон дрогнул в руке. Максим:

— Босс. По предварительным данным… Да. Примерно за час до приземления рейса. Был короткий исходящий вызов на номер Инессы Кривовой. Длительность — меньше минуты. Значит, знает. Гордей стиснул зубы. Инесса знала, что дочь летит. Знала о ее состоянии? О возможной беременности? О планах? Скорее всего, да. Возможно, это был ее план. А теперь она знает о случившемся. Или скоро узнает. Она приедет. Это было неизбежно.

Он откинулся в кресле, чувствуя, как наваливается гнетущая усталость. Операция шла. Врачи боролись за жизнь Адель (или за то, чтобы остановить кровотечение?). Его мир был разрушен. Он сидел здесь, в клинике, у дверей женщины, которая была его проклятием, в то время как его настоящая жизнь, его свет, был там, в загородном доме, за высокими заборами и с охраной. И он страшно боялся, что уже сделал непоправимую ошибку. Что его "правильный" поступок — помощь попавшей в беду — станет гвоздем в крышку гроба его счастья с Асей. Двери операционной открылись. Вышел хирург, снимая шапочку. Лицо усталое, но сосредоточенное. Гордей вскочил, сердце уйдя в пятки. Правда. Сейчас он узнает правду. Какую бы чудовищную она ни была.

— Господин Савелов? — врач подошел. — Пациентка стабильна. Кровотечение остановлено. Сильное, но источник локализован. Мы сделали все необходимое.

Гордей кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Ждал главного. Врач вздохнул, его взгляд стал профессионально-нейтральным, но в глубине читалось понимание деликатности ситуации.

— Подтвердились ли подозрения относительно беременности? — Гордей выдавил из себя.

Хирург покачал головой.

— Беременности не было. Ни сейчас, ни, судя по всему, в недавнем прошлом. Кровотечение было дисфункциональным маточным. Очень сильным на фоне острого стресса и, возможно, гормонального сбоя. Но плодного яйца, плаценты — ничего не обнаружено. Беременности не было.

Взрыв. Тихий, внутренний. Слепящая вспышка облегчения, такая мощная, что он едва устоял на ногах. Потом — волна ярости. Бешеной, всепоглощающей. Она лгала! Снова! До последнего! Используя реальную боль, реальную кровь для своей грязной игры! Она довела себя до истерики, до физического срыва, лишь бы вцепиться в него когтями!

Но облегчение перевешивало. Не было ребенка. Не было его ребенка от нее. Этот кошмарный призрак рассеялся. Но ярость оставалась. И страх перед Асей не исчез. Он стал только острее. Потому что он все равно был здесь. Из-за лжи Адель.

— Я вижу, — его голос звучал чужим, металлическим. — Спасибо. Когда с ней можно будет поговорить?

— Через несколько часов, когда отойдет от наркоза и стабилизируется. Но, господин Савелов, психическое состояние… Оно крайне нестабильно. Шок, истерика…

— Я понимаю, — оборвал его Гордей. Он уже поворачивался к выходу. Ему нужно было воздуху. Нужно было звонить Асе. Сейчас. Пока не приехала Инесса. Он должен был сказать ей правду. Всю. О крови. О лжи. О том, что беременности не было. Это был единственный шанс. Хрупкий, но шанс. Он вышел на ступени клиники. Ночь встретила его прохладой. Он набрал номер Аси. Сердце бешено колотилось. Страх перед ее молчанием, перед ее недоверием был сильнее любого страха в аэропорту. Но он звонил. Правильно ли это? Он не знал. Он знал только, что должен попытаться. Зацепиться за этот единственный луч света в кромешной тьме лжи и манипуляций, которую устроила Адель. Звонок пошел…

Холодный ночной воздух ударил в лицо, едва он вышел на ступени клиники. Адреналин сменился ледяной усталостью, но в груди бушевало облегчение, смешанное с яростью. Не было беременности. Ложь. Гнусная, жестокая ложь, доведшая Аделия до реальной больничной койки. Его пальцы уже нащупывали телефон в кармане. Ася. Он должен был позвонить ей сейчас. Сказать правду. Услышать ее голос. Попытаться сломать ту стену, которую возвел своим отъездом. Он вытащил телефон. Экран ослепил в темноте. Большой палец потянулся к иконке вызова… И замер.

Запах. Знакомый, удушливый, сладковато-пряный шлейф дорогих, тяжелых духов. Он ударил по нервам раньше, чем он увидел источник.

— Какая оперативная забота, Гордей, — прозвучал голос. Гладкий, как лед, и острый, как бритва. — И как вовремя.

Он медленно поднял голову.

Инесса. Она стояла у подъезда клиники, как воплощение ночного кошмара, в темном элегантном пальто поверх вечернего платья. Ее лицо было безупречной маской, но глаза… глаза горели холодным, нечеловеческим гневом. Она знала. Все. И примчалась сюда, как фурия.

— Как ты… — начал он, но она перебила, сделав шаг вперед. Ее каблуки отстукивали по плитке, как счетчик его терпения.

— Как я узнала? — Она усмехнулась, коротко и беззвучно. — Милый Гордей, ты забываешь, чей это город. Моя дочь звонила мне в истерике перед посадкой. О своей… надежде. О твоем… отцовстве. — Она презрительно выплюнула слово. — А когда она не вышла на связь после прилета… Охранник у терминала, которому ты так щедро заплатил за молчание, оказался менее щедр, чем мой кошелек. Он описал все. Ее на полу. Кровь. Твою… героическую помощь. — Ее взгляд скользнул по его рубашке, где алели засохшие капли, не замеченные им в спешке. — Ты испачкался. Буквально.

Гордей сглотнул ярость. Телефон жал в руке. Ася ждала звонка. А он стоял здесь, слушая эту гадюку. — Она стабильна, — отрезал он, голос как сталь. — Кровотечение остановлено. Беременности. Не. Было. Никогда. Это была ложь. Истерика. Которая ее чуть не убила. Ты довольна? — Инесса не дрогнула. Лишь тонкая бровь поползла вверх.