Мысль о том, что он купил ее прошлое и оставил его в таком виде, кольнула остро. Ася прислонилась к косяку, накатила волна тоски. Не за папой — его не вернуть. За уютом? За ощущением дома, которого здесь больше не было? За иллюзией, что

Гордей сохранил это место для нее, как святыню? Здесь пахло чужим бытом, безалаберностью и равнодушием.

И в этой гнетущей атмосфере забытой съемной квартиры, пропитанной чужими запахами, оглушительно зазвонил телефон. Ася вздрогнула так, что сердце провалилось, едва не выронив аппарат. Незнакомый номер? Нет. На экране — имя, от которого похолодела кровь: ГОРДЕЙ. Пальцы задрожали. Взять? Отклонить? Он знает?! Невозможно! Жутчайшее совпадение.

Звонок не стихал, настойчиво рвал тишину, эхом отражаясь в пустых, неуютных комнатах. Ася судорожно глотнула воздух, пытаясь совладать с дрожью. Нажала кнопку. Поднесла к уху. Молчала. В трубке — сбивчивое дыхание, затем голос, глухой, напряженный, лишенный привычной стальной опоры:

— Ася?!ю Где ты?! Почему ты ушла не дождавшись! — В его голосе — не тревога, а настоящая, срывающаяся паника. — Отзовись! Ради всего святого! С тобой все в порядке? Ася?! ГОВОРИ!

Она стояла посреди чужой неустроенности, среди следов кошачьих когтей и въевшегося запаха, в месте, где когда-то билось сердце ее семьи, и слушала голос человека, бывшего одновременно ее главной угрозой и… сейчас звучавшего так, будто он на краю пропасти. Из-за нее. Что сказать? Правду? Молчать? Ком сдавил горло. Но игнорировать этот вопль отчаяния было уже выше сил.

Шаги на лестнице были быстрыми, тяжелыми. Не гулкий топот по бетону, а сдавленный, как будто человек нес неподъемную ношу. Дверь открылась без стука. Гордей. Он выглядел… изможденным. Не просто уставшим, а выжатым. Дорогой костюм был безупречен, но лицо — серое, под глазами синеватые тени, глубокие морщины у рта. Он пах… больницей. Слабый, но отчетливый запах антисептика, чуждый этой пыльной запущенности. Он был у Аделии. Мысль ударила Асю, острая и горькая. Он вошел, закрыл дверь и прислонился к ней, будто не в силах держаться на ногах. Его взгляд скользнул по желтоватым разводам на обоях, по пустой банке из-под тушенки, торчавшей с кухонного подоконника, и замер на ней. В его глазах не было вчерашнего отвращения к «свинарнику». Была пустота. И глубокая, всепоглощающая усталость.

— Ты приехала сюда, — произнес он хрипло. Не вопрос. Констатация. Голос был лишен привычной силы, звучал приглушенно, как в больничной палате.

— Мы должны поговорить, — сказала Ася тихо. Ее голос прозвучал удивительно ровно в этой пыльной тишине. — Не по телефону.

Он кивнул, почти незаметно. Оттолкнулся от двери и медленно прошел в центр комнаты, в луч пыльного солнечного света. Его фигура казалась чужой и неуместной среди следов чужого небрежного быта.

— Аделия… — начал он, глядя куда-то мимо нее, в пыльное окно. — Ей… немного лучше. Кровотечение остановили. Гормоны… колят.

Ася молчала. Ждала. Знала, что это не главное. Просто фон для их настоящего разговора.

— Гордей, — она назвала его имя, заставив встретить ее взгляд. В ее глазах не было обвинения. Только усталая, кристальная ясность. — Аделия всегда будет между нами. Всегда. Она не успокоится. Никогда. Эта боль, эта… одержимость… — Ася слегка сжала кулаки, глядя на глубокую царапину на паркете у своих ног. — Она разрушит все. Уже разрушает. Ты видел ее в больнице. Ты знаешь. Мы не можем просто так вернуться к прежнему. Нам нужна пауза. Настоящая. Чтобы… чтобы все улеглось. Чтобы ты разобрался. С Инессой. С угрозами. С… этим. — Она махнула рукой в сторону невидимой больницы, в сторону Аделии. Он смотрел на нее. Его лицо было каменным, но в глазах бушевало что-то невысказанное, мучительное. — Я… согласен, — выдавил он. Слова давались с трудом, как будто рвали горло. — Пауза. Ты права. Но… — Он сделал шаг к ней, его рука непроизвольно потянулась, но замерла в воздухе. — Я не могу… просто отпустить. Понимаешь? Не могу. Ася не отстранилась. Она смотрела ему прямо в глаза, видя не любовь, а страх. Древний, парализующий страх. — Я понимаю, — сказала она тихо. — Ты боишься не отпустить меня. Ты боишься отпустить из-за отца.

Он вздрогнул, словно ее слова были ударом током. Каменная маска треснула, обнажив растерянность и… панику. — При чем тут… — начал он автоматически, но она перебила, спокойно и неумолимо.

— При том, Гордей. При том. Тебе придется ему рассказать. Объяснить. Почему твоя беременная жена ушла из твоего дома. Почему она не чувствует себя в безопасности под его крышей. — Ася сделала паузу, давая словам проникнуть глубже. — И тогда, рано или поздно, встанет вопрос: почему? Почему Инесса так ненавидит меня? Почему она угрожала? И тогда… — Она снова посмотрела ему в глаза, безжалостно вскрывая самую страшную тайну. — Тогда неизбежно всплывет имя Аделии. И правда. Вся правда. О том, что ты спал со своей сводной сестрой. Пусть и не родной по крови. Но сестрой в глазах семьи, в глазах твоего отца.

Гордей побледнел так, что стал почти прозрачным на фоне пыльной стены. Он отшатнулся, как от удара. Его дыхание участилось. — Ася… — его голос сорвался.

— Ты боишься, — продолжила она, не давая ему опомниться. Голос ее был тих, но каждое слово падало, как камень. — Боишься до ужаса, что Степан Григорьевич узнает. Узнает, что его сын переспал с дочерью женщины, которую он… — Ася не договорила, но смысл висел в воздухе, тяжелый и невыносимый. — Узнает о последствиях. О том, что было у тебя с Аделией. О той ярости, что ты вызвал у Инессы. Ты боишься его гнева. Его разочарования. Его… осуждения. Вот почему ты не можешь отпустить. Не из-за меня. Из-за страха перед отцом. Ты боишься признаться, Гордей. Просто признаться.

Он стоял, словно парализованный. Солнечный луч, падавший на его лицо, подчеркивал мертвенную бледность, капли пота на висках. Его глаза, широко раскрытые, были полны животного страха — страха разоблачения, страха перед отцом. Он пытался что-то сказать, открывал рот, но звук не выходил. Только короткий, хриплый выдох. Он сглотнул с трудом, его пальцы судорожно сжались.

— Я… — начал он, и голос его был чужим, сдавленным. — Не знаю… как…

Он не знал, как признаться. Не знал, как сказать правду отцу. Не знал, как жить с этой правдой. И не знал, как отпустить Асю, потому что ее уход был первым шагом к неизбежному краху его тщательно выстроенного фасада перед Степаном Григорьевичем. Он стоял посреди пыльной, пахнущей чужим бытом квартиры. Он боялся, — и молчал. Его немота была красноречивее любых слов. Страх перед отцом оказался сильнее всего. Сильнее даже его невозможности отпустить.

Ася смотрела на него. На этого сильного, властного человека, сломленного страхом и виной. И в этой пыльной, залитой летним солнцем тишине, между кошачьими царапинами на паркете и жирным налетом на старой плите, стало окончательно ясно: их путь лежал в разные стороны. Пауза была не выбором. Она была приговором.

Мозг кипел после ее слов — «Ты боишься признаться, Гордей» — а легкие вдыхали тяжелый аромат этой квартиры. Солнечный луч, падавший на глубокие царапины на паркете у ног Аси, казался неестественно ярким, подчеркивая каждую пылинку, каждую неуютную деталь этого места: желтоватый развод на обоях, пустую банку на кухонном подоконнике, жирный отсвет на старой плите. Гордей стоял, бледный как стена, пот проступил на висках. Его пальцы судорожно сжимались и разжимались. Страх перед отцом, разоблаченный с такой беспощадной точностью, казалось, парализовал его язык. Но вдруг что-то переменилось в его глазах. Не страх отступил — нет. Появилось что-то другое. Отчаянная решимость загнать джинна обратно в бутылку. Любой ценой.

— Нет, — выдохнул он, голос сорвался, но набрал силу. Он шагнул к ней, резко, почти агрессивно, его тень перекрыла солнечный луч. — Ты не права. Не в этом дело. Вернее… не только. — Он провел рукой по лицу, смахивая невидимую паутину усталости и больничных впечатлений. — Аделия… — имя прозвучало как проклятие. — Она больше не будет проблемой. Ни для тебя. Ни для нас. Никогда. Ася не отступила. Не моргнула. Смотрела на него с тем же усталым спокойствием, словно он говорил о погоде. — Я решу этот вопрос, — продолжил он, глядя ей в глаза, пытаясь влить в свои слова железную убежденность. — Окончательно. Она получит помощь. Лучших врачей. Ее отправят… подальше. В место, где она сможет восстановиться. Без нас. Без прошлого. Она исчезнет из нашей жизни, Ася. Навсегда. Я обещаю тебе. — Он протянул руку, как будто хотел коснуться ее, дотронуться до живота, где росла его дочь, но его пальцы сжались в кулак и опустились.