Она не плакала. Она смотрела в темнеющее окно, где исчезли огни его машины. Битва вступала в новую фазу. Исход зависел от того, что Гордей найдет в аэропорту. Правду или ложь? Жертву или актрису? И главное — что он принесет назад в своем сердце. Ася сжала кулаки. Она не отдаст своего солнца без боя. Даже если тень оказалась страшнее и коварнее, чем она могла представить. Ожидание только начиналось, и каждый его минута была испытанием на прочность.

Асфальт под колесами «Гелендвагена» ревел слитным воем. Педаль газа была вдавлена в пол. Городские пейзажи мелькали за окном смазанными пятнами света и тени. Но Гордей не видел дороги. Перед его глазами стояли два образа, сменяя друг друга с калейдоскопической жестокостью.

Ася. Ее лицо в кабинете, когда он произнес: «Она… беременна. Моим». Белое, как мрамор, с огромными глазами, в которых не было слез. Только ледяное понимание. И ее голос, ровный и стальной: «Поезжай. Узнай правду. Но помни…» Помни Лию. Помни ее. Помни, что выбор, который он сделает там, в аэропорту, будет окончательным. Этот лед в ее взгляде прожигал его насквозь сильнее любой истерики. Он оставил ее. Оставил одну, под охраной, но одинокую в самом страшном смысле этого слова. С тенью Адели, ворвавшейся в их дом через телефонный звонок. Страх номер один: что эта тень станет непроходимой пропастью между ними. Что он уже потерял ее доверие безвозвратно.

Адель. Ее голос в трубке. Не сладкий яд, не расчетливая манипуляция. Настоящая истерика. Срывающийся на крик голос, захлебывающиеся рыдания, слова, вылетающие обрывками: «…кровь… везде кровь… помоги… ребенок… твой ребенок… умирает!..» Этот звук — он впился в мозг, как заноза. Даже если беременность — ложь (а он отчаяннонадеялся, что это ложь, кошмарный блеф), даже если это спектакль… Страх номер два: что «кровь» — правда. Что там, в аэропорту, происходит что-то реально ужасное. Что женщина, с которой его связывало темное прошлое, возможно, умирает или теряет ребенка, крича его имя. И он, Гордей Савелов, бросит ее? Даже зная все ее грехи? Его моральный стержень, его чертово чувство ответственности, не давало ему этой роскоши. Он должен был убедиться. Должен был попытаться помочь. Иначе он не был бы собой. И этот долг разрывал его на части.

«Правильно ли я поступаю?» Мысль билась, как пойманная птица, о стенки его черепа. Каждый поворот колеса увозил его дальше от Аси, ближе к хаосу. Каждая секунда могла быть последней для Адель… или для его отношений с Асей. Правильно ли мчаться к одной, оставив другую? Рациональный ум кричал, что Ася в безопасности (охрана, сигнализация, лучшие врачи на связи), а Адель — возможно, в реальной физической опасности. Что он обязан как человек проверить это. Но сердце, его чертово сердце, сжималось от боли при мысли о выражении лица Аси. О той стене, что выросла в ее глазах. Он предал ее доверие. Снова. Пусть даже вынужденно. Пусть из чувства долга. Но предал. Страх номер три: что «правильно» с точки зрения долга перед возможной жизнью и человечностью — это катастрофа с точки зрения его собственной жизни, его любви, его будущего с Асей и Лией.

Он резко свернул на съезд к аэропорту, шины завизжали. В ушах снова зазвучали рыдания Адель. И тут же — тихий, но отчетливый голос Аси: «Помни Лию». Две беременности. Желанная, любимая, светлая — Лия под сердцем Аси. И возможная — темная, нежеланная, несущая только боль и разрушение — под сердцем Адель. Страх номер четыре, самый чудовищный: а что если это правда? Что если Адель действительно беременна? Его ребенком? Тогда что? Как жить с этим? Как смотреть в глаза Асе? Как защитить Лию от этого кошмара? Эта мысль вызывала такую волну ненависти — не к Адель даже, а к ситуации, к себе прошлому, к нелепой жестокости судьбы — что ему хотелось выть.

Он влетел на парковку терминала, игнорируя знаки, и резко затормозил у самого входа. Выключил двигатель. Грохочущая тишина обрушилась на него. Он сидел, сжимая руль до хруста в суставах. Сердце колотилось как бешеное. Страх номер пять: что он увидит за дверями. Адель окровавленную? Адель, ловко разыгрывающую спектакль? Адель с ненавистью в глазах? Адель с мольбой? Любой вариант был кошмаром. Любой вел к непоправимым последствиям.

Он глубоко, с усилием вдохнул. Правильно или нет — решать позже. Сейчас нужно действие. Нужно войти туда. Увидеть. Убедиться. Помочь, если помощь нужна. И… узнать правду. Какую бы страшную она ни была.

Он распахнул дверь и вывалился из машины. Ноги были ватными. Шум аэропорта — голоса, гул толпы, объявления — обрушился на него, как физический удар. Он огляделся, пытаясь сориентироваться. Где она? Куда звонила? Из медпункта? Из зоны прилета?

И тут он увидел их. Неподалеку от входа в зону прилета внутренних рейсов стояла небольшая толчея. Выделялись два человека в форме аэропортовской службы безопасности. Рядом — женщина в униформе медика с алым крестом на повязке. И в центре, на полу, прислонившись к стене, сидела…

Адель.

Он замер. Весь мир сузился до этой точки. Она была бледной, как полотно. Лицо мокрое от слез и пота, гримаса боли и паники искажала знакомые черты. Одна рука судорожно сжимала живот. На светлом летнем платье, вокруг нее на полу… были яркие, алые пятна.

Кровь.

Гордей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Все его страхи, все сомнения, все теории в одно мгновение рухнули, разбившись о жестокую, неоспоримую реальность. Он сделал шаг. Потом еще один. Его сердце бешено колотилось, но разум цеплялся за единственную ясную мысль сквозь нарастающий гул в ушах: Это правда. Кровь правда. И это меняет все.

Он не знал, как подойти. Что сказать. Как быть. Но ноги несли его вперед, к этой точке боли и кошмара, откуда уже не было пути назад к прежней жизни. Битва только началась, и первый раунд он уже проиграл. Жутко, сокрушительно проиграл.

Адреналин, холодный и острый, колол вены. Шум аэропорта — гул толпы, скрежет тележек, объявления — превратился в белый шум, заглушаемый только свистом крови в ушах и диким стуком сердца. Адель. Сидящая на холодном полу у стены, скрюченная от боли, с искаженным страданием лицом. И эти алые пятна на ее светлом платье, на плитке вокруг нее. Яркие. Неоспоримые. Кровь. Не спектакль. Не ложь. Реальная, физическая катастрофа.

Все его сомнения, все рациональные построения о манипуляциях рухнули в одно мгновение. Остался только животный ужас и инстинкт действия.

— Прочь! — Его голос, хриплый от напряжения, прозвучал как выстрел, разгоняя зевак. Он в два шага преодолел оставшееся расстояние, грубо отстранив одного из службистов.

— Что с ней?! — бросил он медику, уже склонившемуся над Аделью. Женщина в униформе подняла встревоженное лицо: — Сильное кровотечение, — коротко доложила она. — Болевой шок. Нужна срочная госпитализация. Скорая уже вызвана, но…

— Нет времени! — Гордей перебил, его мозг лихорадочно работал, отбрасывая эмоции. Куда везти? Обычная городская больница? Слухи, пресса, сплетни? Нет. Клиника. "Family". Там приватность, лучшие специалисты, абсолютный контроль. И… там можно было узнать правду без лишних глаз. — Моя машина у выхода. Сейчас! — Он не спрашивал разрешения. Рывком снял пиджак, накинул его на плечи Адель, которая слабо застонала. — Можешь идти? Ее глаза, мутные от боли и слез, сфокусировались на нем. В них не было ненависти. Только дикий, животный страх и… мольба.

— Гордей… — ее голос был хриплым шепотом. — Ребенок… наш… он…

— Молчи, — резко оборвал он, подхватывая ее под руки. Она была легкой, как пушинка, и горячей. — Сосредоточься. Иди. Опирайся. — Его команды были резкими, но руки, державшие ее, работали четко, почти бережно. Не из жалости. Из необходимости. Нужно было дотащить ее до машины. Медик помогал с другой стороны. Дорога до "Family" была кошмаром. Адель стонала на заднем сиденье, прижатая к медику. Гордей гнал, нарушая все правила, его взгляд метался между дорогой и зеркалом заднего вида, где он видел ее побелевшее лицо и темное пятно, расползающееся по его пиджаку на ее бедрах. Чего он боялся больше всего? Не ее смерти. Бога ради, нет. Но страх номер один, что это действительно была беременность. Его беременность. И сейчас она теряет его ребенка. Мысль вызывала не скорбь, а волну глубочайшего отвращения и ужаса перед последствиями. Этот призрак навсегда повис бы между ним и Асей.