Она замолчала, тяжело дыша, ожидая эффекта. Она била по самому больному — по сыну, по имени, по будущему внучки.

Степан слушал. Лицо его оставалось непроницаемым. Только в глазах, таких же ледяных, мелькнула глубокая, неизбывная боль. Когда она замолчала, он произнес тихо, но так, что каждое слово падало, как гиря:

— Гордей… уже заплатил свою цену. Он — никто. Он лишен всего. Как и вы. — Он сделал паузу, его взгляд стал еще тяжелее. — Твои угрозы — пустой звук. Никто не услышит твоего голоса там, куда ты едешь. Никто не прочтет твоих писем. Твоя злоба умрет в глуши. А имя Савеловых… будет очищено. От тебя. От Аделии. От Гордея. От всей грязи. — Он обвел их взглядом. — Все кончено. Вы лишаетесь всего. Денег, имущества, положения. Ваши счета — пыль. Вы уезжаете на Север. В глухую деревню. Крыша, еда, простая одежда. Забвение. И это навсегда. — взгляд на Аделию был безжалостным. — Для тебя — лечение. За решеткой, если потребуется. Чтобы твое безумие больше не угрожало никому.

Инесса поняла окончательно. Весь ее запал и ярость иссякли. Ее лицо поблекло, осанка сломалась. Она не упала, но осела, будто из нее вынули стержень. Глаза остекленели, уставившись в ужасную пустоту будущего. Из горла вырвался не крик, а стон, похожий на предсмертный хрип. Она больше не спорила. Она проиграла.

— Михаил, — Степан повернулся к двери, голос усталый, — Помоги им собрать самое необходимое. Только теплые вещи. Все остальное… продать. Деньги — на их содержание там.

Михаил подошел, взял Инессу под локоть. Она позволила. Шла покорно, как автомат, глаза пустые. Аделия, рыдая, уцепилась за нее. На пороге Аделия обернулась, ее безумные глаза искали Степана:

— Па… Степан… прости… Гордей… я… — Она захлебнулась.

Степан резко отвернулся к окну. Плечи его вздрогнули. Он стоял недвижимо, пока за спиной звучали приглушенные рыдания, шарканье, щелчок двери. Тишина, пришедшая после, была тишиной после битвы. Разрушительной и пустой. Степан медленно опустился в кресло. Он сидел, сгорбившись. Его рука нащупала край портрета деда. Отец семейства. Он провел пальцем по раме.

— Не уберег, — прошептал он хрипло. — Никого. Ничего.

В ушах гудело: "Ты — никто. Убирайся". Отцовские слова, холодные и четкие, как приговор. Он больше не наследник. Не муж Аси. Не сын в этом доме. Никто. Это осознание навалилось тяжестью, заставило схватиться за холодные перила. Мир немного поплыл перед глазами. Падение. Вот оно.

Потом, сквозь этот ледяной ком в груди, пробилось облегчение. Странное, неудобное, но настоящее. Как будто огромный камень, который он тащил годами — ложь, страх, Аделия, Инесса, — наконец свалился. Да, прямо на него. Но он был свободен от него. Больше не надо врать. Не надо бояться, что отец узнает. Не надо изворачиваться. Правда вышла наружу, уродливая и больная, и теперь можно было… просто дышать. Он втянул воздух полной грудью, ощущая, как он обжигающе чист, несмотря на городскую пыль. Было страшно, стыдно, но дышалось легче.

Он спустился по ступеням. Ноги были ватными. Сторож у ворот, обычно учтивый, сегодня лишь кивнул куда-то мимо, не встречая глаз. Первый знак. Гордей вышел на улицу. Куда идти? Не знал. Знакомый город вдруг стал чужим и слишком шумным. Такси? На что? Кошелек был почти пуст. Он пошел пешком. Инстинкт повел его туда, куда он тайком приходил последние дни — к дому Аси. Не к ней. Просто посмотреть.

Остановился напротив. Окна ее квартиры светились теплым желтым светом. В одном мелькнула знакомая фигура — Витя. Сердце сжалось резкой болью. Вот оно. Его потеря. Самая страшная. Они там, за этим стеклом — его бывшая семья. А он тут, на холодном тротуаре. Чужой. Он резко отвернулся, уставившись в трещину на асфальте. Его реальность. Начало.

Первая задача: где спать сегодня? Отели отпадали — дорого. Мысль о том, чтобы просить друзей, вызывала жгучий стыд. "Эй, привет, я теперь нищий, можно на твоем диване?" Нет. Он вспомнил про старую квартиру холостяцкого друга, который укатил на полгода в командировку. Ключ был у приятеля. Унизительно просить? Да. Но деваться некуда. Звонок. Короткий, неловкий разговор.

— Да, конечно, Гордей… заходи. Голос друга звучал настороженно-сочувственно. Еще унизительнее. Комната друга была маленькой, заставленной хламом, пахла старым пивом и пылью. Диван раскладывался со скрипом. Гордей бросил на него единственную свою ношу — спортивную сумку, которую чудом оставили ему при "выселении". Там: джинсы, футболки, носки, туалетные принадлежности, паспорт. И старая фотография: Ася, Витя и он на шашлыках. Счастливые. Он отшвырнул ее в сумку. Сел на диван. Тишина. Не гнетущая, а… обычная. Тишина чужого жилья. Он сидел, глядя на пятно на стене, и чувствовал только усталость. Глубокую, до костей. Наутро началась практика выживания.

В современных реалиях без денег никак. И золотые часы, подарок отца на тридцатилетие. Ушли в ломбард. Старичок за решеткой оценивающе покрутил их в руках.

— Хороший механизм… Но поцарапаны… Дадим пятнадцать.

Пятнадцать тысяч. За часы, которые стоили сотни. Гордей кивнул. На что-то надо жить.

Нада найти крышу над головой. Вечный диван друга — не вариант. Он купил газету объявлений (еще 50 рублей) и начал звонить. Комната в трешке, соседка с ребенком, 15 тысяч. Дорого. Койко-место в общежитии, 5 тысяч. Мрак. Комната, старый фонд, 8 тысяч. Адрес показался знакомым — недалеко от Аси. Он поехал смотреть. Дом был старый, двор-колодец. Комната — десять метров, облезлые обои, скрипучий пол, стол, стул, раскладушка. Туалет на этаже. Хозяйка, пожилая женщина с острым взглядом:

— Без свиданий, не шуметь, плата вперед.

Он отсчитал восемь тысяч из ломбардных. Получил ключ. Его первая собственная (арендованная) берлога.

Теперь предстояло найти работу. Чем он может заниматься? Управление? Кому тут нужен менеджер без связей и команды? Он прошелся по улицам возле нового жилья. Автосервис.

— Нужны руки? Моторист? Сварщик? Гордей покачал головой. Он не умел. Стройплощадка у метро. Прораб, мужик в заляпанной спецовке:

— Разнорабочий нужен. Таскать, месить, чистить. Смена — тысяча.

Гордей подумал. Тысяча в день… Это еда. Или часть аренды.

— Я согласен.

— Опыт есть?

— Нет. Прораб усмехнулся.

— Ладно. Завтра к семи. Не опаздывай. Работа грязная.

Вечером второго дня он сидел на своем стуле в своей каморке. Ел дешевую лапшу быстрого приготовления. Ноги гудели от непривычной нагрузки, спина ныла. На столе лежал ключ от комнаты и скомканная бумажка с адресом стройки. Шок прошел.

Облегчение осталось, но оно теперь было приправлено усталостью и горьким осадком от работы, где на него кричали и тыкали пальцем. Было страшно за завтра. Была тоска по Асиному теплу. Но было и непонятное чувство. Он сделал это сам. Нашел кров (плохой, но свой). Нашел работу (унизительную, но оплачиваемую). Пусть крохи. Его крохи.

Взгляд упал на газету объявлений, валявшуюся на полу. Его глаза зацепились за уголок: "Сдается помещение. Подвал. 30 кв.м. Недорого. Тел…" Он записал номер. Мастерская? Склад? Пока не знал. Но идея — свое маленькое дело — теплилась где-то глубоко. Не сейчас. Сейчас — выжить. Но… возможно. Когда-нибудь.

Гордей доел лапшу, выбросил стаканчик. Завтра в шесть утра на стройку. А потом… потом посмотрим. Он потушил свет и лег на скрипучую раскладушку. В темноте, глядя в потолок, он не строил грандиозных планов. Он просто думал о том, как не опоздать завтра и где купить самые дешевые, но крепкие рабочие перчатки. Ноль. Было тяжело, неудобно, стыдно иногда. Но это был его ноль. И отсюда, как ни крути, можно было двигаться только вверх. Или просто стоять. Пока хватает сил таскать мешки.

Вечерний покой квартиры был нарушен только тихим стуком спиц и шелестом бумаги. Ася сидела в глубоком кресле, спицы в ее руках ловко выводили ряд за рядом нежно-голубого узора — очередной плед для Лии. Рядом на журнальном столике лежали клубки пряжи, схемы и уже готовый крошечный чепчик. За большим окном девятого этажа горели огни спального района.