— Я хочу сказать, что с этого момента ничего не принимай без моего одобрения. Петр уже проверяет всё, что тебе давали. Я не позволю им сделать тебя мишенью.

Его голос был уверенным, но Ася чувствовала за этим страх. Его страх.

— Гордей… — прошептала она. — Нам лучше расстаться? Пока это не зашло слишком далеко?

Он резко вдохнул.

— Ты шутишь?

— Нет. Я не хочу быть причиной твоих войн. Я не хочу быть оружием в чужих руках. Если мы будем вместе, они всегда будут использовать меня против тебя. Ты же сам сказал — теперь они знают, как до тебя добраться.

— Не смей так говорить! — в его голосе проскользнуло отчаяние. — Не сейчас. Не после всего…

— Я люблю тебя, Гордей. Но любовь не должна быть войной. И не должна быть риском для жизни. Особенно для жизни нашего ребенка.

Она замолчала, слушая его дыхание. Оно стало тяжелым, срывающимся.

— Ася… — голос его дрогнул. — Не делай этого.

— Я не ухожу, — прошептала она. — Просто… пусть будет пауза. Пока ты разберешься с ними. Пока я буду в безопасности. Мы оба будем.

В трубке повисло молчание. Такое длинное, что Ася подумала — он уже положил трубку.

Но нет.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Как скажешь. Только знай… если ты решишь вернуться — я буду ждать. Где бы ты ни была. И кем бы ты ни стала.

Она хотела ответить, но он уже отключился.

Телефон выпал из ее рук на кровать. За окном свистел ветер. И впервые за долгие месяцы, она почувствовала себя одинокой. Совсем.

Ася двигалась по дому как во сне, методично складывая вещи в большие чемоданы. Каждый шаг отдавался тяжестью в ногах, а в груди щемило от подавленных слез. Её руки слегка дрожали, когда она упаковывала одежду, фотографии, документы. Пальцы не слушались, путались в ткани, а вид детских вещичек, купленных с такой надеждой, вызывал новую волну тоски и гнева. Беременность давал о себе знать — живот заметно округлился, давя на ребра и мочевой пузырь, превращая каждое наклоны в маленький подвиг.

В памяти снова и снова, как назойливая муха, жужжа и кусая, всплывала сцена: как охранник собирал ее витамины, мелкие, цветные капсулы жизни, рассыпанные по полу по приказу той… Инесса угрожала ее жизни и жизни еще не родившейся дочери. Холодный ужас от ее слов сжимал горло даже сейчас. И еще эта сводная сестра Гордея, ее ядовитые намеки, а Аделия… Боже, что с ней? Как она поведет себя после больницы? Неужели еще одна угроза? Мысли путались, накатывая панической волной, от которой хотелось закричать или спрятаться.

Решение отправиться к матери сегодня же было самым верным. Единственной соломинкой в этом бушующем море. Витя еще в лагере. Хорошо, что он далеко от этой каши. А я побуду с мамой, ведь ей все равно скучно. Хотя бы здесь, под ее крылом…

Дорога до матери была быстрой, так как мой водитель привез меня и также помог с чемоданами. Молчаливый и тактичный, он словно чувствовал грозовую тучу над моей головой. Лифт плавно довёз до нужного этажа, где располагалась просторная квартира с знакомым запахом кофе и чистоты. Мама, увидев меня на пороге, всплеснула руками, глаза мгновенно округлились от тревоги:

— Ася! Родная моя! Что случилось? Почему ты здесь? — Голос дрогнул, и в нем слышалось все: и страх, и безграничную готовность помочь.

— Мам, мне нужно у тебя пожить… — Слова вырвались хрипло, комом застрявшим в горле. — Я потом все объясню… Просто… сейчас я не могу… — Голос предательски сломался, а по щекам, наконец, потекли предательские, горячие слезы, которых она так долго сдерживала.

Мать, не задавая лишних вопросов, просто широко раскрыла объятия. Она понимала — если Ася решилась на такой шаг, если она плачет вот так, с надрывом, значит, дело серьёзное. Она притянула дочь к себе крепко-крепко, одной рукой обнимая за плечи, другой нежно прижимая ее голову к своему плечу, ладонью гладя по волосам, как в детстве. В этой современной квартире с дизайнерским ремонтом и видом на город они найдут временное убежище. Здесь пахло домом. И безопасностью.

Устроившись на диване в гостиной, подложив под спину мягкую подушку, а ноги на пуфик, Ася закрыла глаза. Тело, наконец, дрогнуло и начало отпускать чудовищное напряжение последних дней. Мышцы ныли, спина гудела, но над всем этим нависло тихое, почти головокружительное облегчение. Впервые за последние дни она почувствовала себя в безопасности. Сердце, бешено колотившееся в груди все это время, начало успокаиваться, сбиваясь на медленный, глубокий ритм. Воздух, который раньше словно обжигал легкие тревогой, теперь входил и выходил плавно, насыщая кислородом. Здесь, под крылом матери, под ее немым, но таким понятным покровительством, мир перестал казаться враждебной пустыней. Было просто тихо. И страшно устало. И… безопасно.

Солнечный свет в маминой гостиной казался слишком ярким после вчерашнего хаоса. Ася проснулась поздно, тело ныло от непривычной кровати и стресса, а живот ответил легким толчком на ее пробуждение. Вчерашнее чувство безопасности под крылом матери сменилось трезвой, колючей мыслью: убежать — лишь первый шаг.

За завтраком, под тихий перезвон чашек, она сжато рассказала матери об угрозах Инессы. Мама слушала, бледнея, крепко сжимая свою чашку. В глазах — ужас и материнская ярость.

— Ты поступила правильно, — твердо сказала она, накрыв своей ладонью руку дочери. — Здесь ты в безопасности. Но что дальше, Асенька?

— Не знаю, мам. Сначала… мне нужно понять масштаб. И… — Ася сделала глоток чая, чувствуя ком в горле. — Мне нужно съездить туда. В нашу старую квартиру.

Мама нахмурилась: — Туда? Зачем? Может вместе отправимся.

— Нет, мама, я хочу пойти одна. Ведь Гордей выкупил ее у той бабушки с кошками. Мне нужно увидеть своими глазами. Какая она теперь. — В голосе Аси звучала не только решимость, но и гложущая потребность прикоснуться к прошлому. Эта квартира была последним островком счастья с папой и маленьким Витей. До того дня, когда папино сердце остановилось в той самой гостиной..

Мама вздохнула, зная, спорить бесполезно. — Будь осторожна. И езжай только на такси.

Знакомый дом встретил ее гудением трамваев и запахом лип. Подъезд выглядел потрепанным, краска облупилась местами, пол потерт. Ключ от почтового ящика, хранимый как реликвия, все еще подходил. Внутри — свалка рекламы и квитанций на имя прежней хозяйки. Ничего своего.

Подъем по лестнице (лифт снова не работал, надо будет обратиться в обслуживающие компанию) дался тяжело: живот тянул, сердце колотилось о ребра. Дверь в их прежнюю квартиру была та же, только выкрашена в безликий бежевый. Ася достала ключ, недавно подаренный Гордеем. Замок щелкнул. Дверь открылась.

Запах ударил первым. Тяжелый, устоявшийся дух кошачьей мочи, смешанный с ароматом дешевого кошачьего корма и пыли. Не смердящий, но въевшийся, неприятный. Ася поморщилась, замеряя на пороге. Сердце упало. Сквозь грязноватые, некогда светлые шторы лился тусклый свет. Было не убого, но… чужо и неуютно. В гостиной стоял дешевый пластиковый стол и пара стульев. Паркет, по которому она катала машинки с Витей, был покрыт слоем пыли и испещрен глубокими царапинами — явно кошачьими когтями. На обоях — смутные желтоватые разводы на уровне рук и выцветшие прямоугольники там, где висели их фото и папины картины. Воздух был спертым, пахло немытым углом.

Ася медленно вошла в гостиную. Вот тут стоял папин диван. Она закрыла глаза, увидев его: улыбающегося, с книгой. Потом — крик мамы, вой сирены. Резко открыла глаза. Пустота. И эти вездесущие царапины на полу — как шрамы на лице дома.

Кухня была еще печальнее. Старая плита и раковина, оставшиеся от бабушки. На них — жирный налет, брызги засохшей еды. В углу раковины — известковая корка. На подоконнике — пустая банка из-под тушенки, служившая, видимо, миской, и засохший стебель в горшке.

Ни следа ремонта или внимания, оставили как есть. Словно склад или временное пристанище, которое так и не понадобилось.