— Прости, — прошептал он, и капля крови с его пальца упала на белый кафель. Алый цветок. «Как вишнёвые пятна», — подумала я, чувствуя, что схожу с ума.

Дорога в город вилась серой лентой. Я прижимала кулон отца, спрятанный под блузкой. Гордей сидел рядом, листая документы о визите Виталия в Женеву. Его рука иногда касалась моего колена, но тут же отдергивалась, будто обжигалась.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спросил он, когда лимузин остановился у знакомой пятиэтажки. В его голосе дрожала тревога — боялся ли он маминых упрёков или того, что я останусь здесь навсегда?

Дверь открылась прежде, чем я успела ответить.

— Сестрёнка! — Витя влетел в машину, пахнущий школьной типографской краской и яблоками. Его рюкзак шлёпнулся на колени Гордею, оставив след на дорогой ткани. — Ты должна посмотреть мою речь про санкции! Я там вставил про «дипломатию пельменей», как мы с тобой придумали…

Гордей замер, глядя на пятно. Я затаила дыхание, готовясь к взрыву. Но он лишь стряхнул крошки, доставая из портфеля смятые листы.

— «Пельмени как инструмент мягкой силы»? — он поднял бровь, и Витя засмеялся, доверчиво ткнув его в плечо.

— Ну ты же сам говорил, что переговоры должны быть… как тесто — мягкими, но плотными!

Я наблюдала, как Гордей медленно, будто сквозь боль, улыбается. Его рука непроизвольно потянулась поправить Витины вихры, но замерла в воздухе. «Он учится», — поняла я, и что-то ёкнуло в груди.

Мама встретила нас пирогом. Настоящим, с неровными краями и дырой посередине, где тесто провалилось.

— Садись, родная, — она потянула меня на старый стул, застеленный новой клеёнкой. Её пальцы дрожали, вытирая крошки со стола. — Гордей, вам чаю… элитного? У нас есть…

— Обычного, — перебил он, снимая пиджак. Его взгляд скользнул по стене, где вместо вышивки висел плакат Вити с графиками. — Спасибо, Ольга Ивановна.

Мы ели в тишине, нарушаемой только Витиным бормотанием о дебатах. Гордей ковырял вилкой корж, будто искал в нём ответы. Вдруг его телефон загудел — на экране мелькнуло: «Неизвестный номер. Париж».

— Я… — он встал, споткнувшись о скрипучую дверь балкона. — На секунду.

Мама схватила мою руку под столом. Её ладонь, шершавая от крема, сжала мои пальцы так сильно, что кости хрустнули.

— Он бьёт? — прошептала она, и в её глазах отразился не папа, а череда телепередач о несчастных замужних женщинах, которые она смотрела в новой квартире.

Я покачала головой, глядя, как Гордей за балконным стеклом рвёт на части сигарету. Дым окутывал его, но сквозь туман я разглядела, как он швыряет телефон вниз, на ржавые качели детской площадки.

— Он бьёт сам себя, — ответила я, и мама заплакала, прижимая мою руку к щеке.

— Прости, — выдохнула она, — это я… После новостей про ту бизнесмена, что избивал жену… — Голос её сорвался, и я вспомнила, как папа учил нас с Витей: «Страх — это ветер. Научись ставить ему парус».

Перед отъездом Витя сунул мне в карман свёрток. Дома, развернув, я нашла диктофон-ручку. «Адель звонила, — написал он на обрывке тетради. — Говорила, что у неё есть фото… Страшные. Будь осторожна».

Лия ударила ножкой под рёбра, когда я включила запись.

"…Ты правда думаешь, что он выбросил меня как мусор? — смех Адели, звенящий, как бьющееся стекло. — Он приходил ко мне вчера. Спрашивал, как сделать, чтобы инкубатор… прости, *ты*… не плакала по ночам…"

Я выключила устройство, чувствуя, как Гордей стоит за спиной. Его дыхание обожгло шею.

— Это ложь, — сказал он, но голос дрогнул.

— А что правда? — обернулась я, держа диктофон как нож. — То, что ты разоришь маму? Или то, что научился печь пироги?

Он схватил мои запястья, прижал к стене. Его глаза метались, ища опоры в моём взгляде.

— Правда в том, что я… — он задохнулся, будто слова резали горло, — …я не знаю, как это исправить. Но я научусь. Дай мне время.

Его слеза упала мне на губы. Солёная, как мои собственные в ту ночь, когда я нашла их сплетёнными на диване. Лия толкнулась, будто протестуя.

— Лия, — прошептал он, впервые назвав её имя вслух. Его рука осторожно легла на живот. — Я… Я купил ту квартиру.

— Какую? — я замерла, чувствуя, как его пальцы дрожат.

— Твою. Детскую. Там теперь живёт старушка с котами. Но я выкупил её. Можешь… Можешь рвать обои, если захочешь.

Я рассмеялась сквозь слёзы. Он смотрел на меня, как на сумасшедшую, но постепенно его губы тоже дрогнули.

— Идиот, — выдохнула я, и он прижал лоб к моей груди, осторожно, будто я стеклянная.

Позже, когда он уснул в кабинете над бумагами, я нашла договор купли. На полях детским почерком было написано: «Возвращаю тебе твои ромашки».

А утром пришла посылка из Парижа. Внутри лежало разбитое зеркало и фото: Гордей у Аделиной двери, дата — вчерашний вечер.

Я спустилась в гостиную, где пахло его сигарами. Лия спала, а я гладила диван, ища вмятину от их тел.

— Выбирай, — сказала я пустоте, зная, что он слышит через камеру. — Их или нас.

На экране телефона вспыхнуло: «Гордей печатает…». Но я выключила гаджет, прижав кулон к животу. Впервые за месяц Лия спала спокойно.

Июньское солнце плавилось в витражах гостиной, окрашивая мраморный пол в кровавые пятна. Ася стояла перед разбитым зеркалом из посылки, осколки складывая в причудливую мозаику. Лия билась в животе, будто пыталась вытолкнуть ненавистный образ — Гордей у Аделиной двери, его тень, слившаяся с силуэтом в дверном проёме.

— Ты разрушаешь наш дом, — его голос прозвучал за спиной. Не вопрос, не упрёк — приговор.

Она не обернулась, подбирая осколок с датой "15.06". Вчера. День, когда он принёс ей букет пионов и три часа читал вслух детектив, пока она дремала.

— Твоя игра надоела, — прошептала Ася, вставая с трудом. Живот тянул вниз, как гиря позора. — Угрожаешь маминой квартирой? Отбери. Виталию запретишь учиться? Сделай это.

Гордей резко схватил её за подбородок, заставив встретиться взглядом. Его пальцы дрожали, выдавая ярость.

— Ты думаешь, это шантаж? — он заговорил медленно, как на допросе. — Это защита. Без меня Инесса сожрёт тебя с потрохами. Адель…

— Не смей её так называть! — Ася вырвалась, споткнувшись о край ковра. Спина ударилась о консоль, и фарфоровая ваза рухнула с мелодичным звоном.

Он замер, бледнея. Впервые за месяц страх мелькнул в его глазах — не за себя, а за округлившийся живот.

— Врача, — бросился он к телефону, но Ася перехватила руку.

— Тысячу раз "нет", — её голос звенел, как разбитое стекло. — Мне нужен не врач. Мне нужен муж, а не тюремщик.

Гордей отступил, будто её слова были физическим ударом. Его рука потянулась к галстуку, но вместо привычного жеста сорвала его, швырнув в угол.

— Хочешь правду? — он заговорил сквозь зубы, приближаясь. — Вчера я был у неё, чтобы отобрать компромат. Фото, видео… Твои "улики" для развода. — В глазах вспыхнуло что-то дикое. — Она хотела обменять их на тебя. Говорила, что беременные легко падают с лестниц…

Ася схватилась за подоконник. Жаркий ветер с озера принёс запах скошенной травы — такой же стоял в день их свадьбы.

— И что? Пожертвовал собой ради моего спасения? — её смех разбился о хрустальные люстры. — Как благородно.

Он схватил её за запястья, прижав к стене. Дыхание пахло коньяком и отчаянием.

— Да! — выкрикнул он, и в этом признании было больше боли, чем гнева. — Я готов стать чудовищем в твоих глазах, лишь бы ты… — голос сорвался, превратившись в хрип. — Лишь бы она родилась в мире, где есть папа.

Телефон завибрировал в его кармане. На экране — Виталий. Гордей принял вызов, не отпуская Асю.

— Гордей, ты обещал помочь с эссе! — голос брата звенел подростковым максимализмом. — Я тут придумал метафору про холодную войну как семейный ужин…

— Позже, — резко оборвал Гордей, но Ася выхватила телефон.