Гордей не вернулся в спальню.

Утром её разбудил запах кофе. Ася спустилась в столовую, машинально поправляя складки платья, которое вдруг стало ей велико. Гордей сидел за столом, погружённый в газету, как будто ничего не произошло. Рядом — Аделия, в его любимом шёлковом халате, с мокрыми от душа волосами.

— Доброе утро, мамочка, — бросила та, играя ложечкой в кофе. — Спишь как убитая?

Ася не ответила. Села напротив Гордея, руки сложила на коленях, чтобы не дрожали. Он не поднял глаз, перелистывая страницы с преувеличенным интересом.

— Ты позавтракаешь? — спросил он наконец, деловито, будто обсуждал график встреч.

Она покачала головой. В горле стоял ком.

— Ребёнку нужны силы, — Аделия протянула ей тарелку с фруктами. — Хочешь, я покормлю тебя сама?

Гордей хмыкнул, будто это была шутка. Ася встала, опрокинув стул.

— Я не голодна.

Она почти бежала в сад, где воздух пах дождём и свежескошенной травой. Но и здесь их голоса настигали её:

— Она сломается через неделю, — донёсся смешок Аделии через открытое окно. — Ты же знаешь, как они все… хрупкие.

— Не переигрывай, — ответил Гордей, но в его тоне не было запрета.

Ася прижала ладони к ушам. Хрупкие. Они. Я.

Внезапно её охватила тошнота. Она прислонилась к дубу, судорожно глотая воздух, пока волна спазмов не отступила. Ребёнок шевельнулся, будто пытался утешить.

— Ты права, — прошептала Ася, гладя живот. — Надо бежать.

Но куда? Деньги, документы, связи — всё контролировал Гордей. Даже друзья были его друзьями.

Вечером Аделия зашла в спальню без стука. В руках — бокал вина.

— Не хочешь присоединиться? — она помахала им перед лицом Аси. — Гордей разрешил. Говорит, ты слишком… напряжена.

— Выйди.

— Ой, да ладно! — Аделия плюхнулась на кровать, проливая вино на шёлковое покрывало. — Знаешь, он всегда любил, когда я бунтую. В пятнадцать лет я украла его первую сигарету. В восемнадцать — первую победу. А теперь… — Её пальцы скользнули по горлышку бокала. — Ты.

Ася вскочила, но Аделия схватила её за запястье.

— Он никогда не будет твоим полностью. Ты — инкубатор. Сувенир. А я… — Её губы искривились в подобии улыбки. — Я его болезнь. И лекарство.

— Отпусти!

Дверь распахнулась. Гордей стоял на пороге, лицо — маска холодного гнева.

— Аделия. Вон.

Та закатила глаза, но послушалась. На прощанье провела ногтем по ладони Аси, оставляя красную полосу.

— Сладких снов, сестрёнка.

Гордей приблизился, но Ася отпрянула к окну.

— Я переведу её в гостевой флигель, — сказал он, как будто предлагал компромисс. — Ты не должна волноваться.

— Не должна? — её голос сорвался на шёпот. — А если я… уйду?

Он замер. Потом медленно улыбнулся, как взрослый, слышащий бред ребёнка.

— Ты же умная девочка. Кто тебя примет? Беременную, без денег, с моей фамилией? — Он поймал её взгляд, и в его глазах вспыхнуло что-то тёмное. — Ты *моя*. И наш ребёнок — мой.

Когда он ушёл, Ася опустилась на пол, обхватив колени. В окно заглядывала луна, холодная и равнодушная.

Побег — не всегда бегство. Иногда это тихий бунт в темноте.

Она подползла к комоду, дрожащими пальцами открыла нижний ящик. Там лежала коробка с её старыми вещами: дневник студентки, билеты в кино, фото матери. На дне — ключ. От дачи, которую Гордей купил на их первую годовщину и забыл.

Ася прижала холодный металл к груди.

— Прости, — шепнула она ребёнку. — Но мы попробуем.

За дверью завыл ветер, предвещая грозу.

Ася притворилась спящей, когда Гордей наконец вошёл в спальню. Он двигался тихо, будто крадучись, но запах дорогого виски и духов Аделии выдавал его с головой. Она сжала веки, стараясь дышать ровно, пока он садился на край кровати.

— Знаешь, я… — он начал, голос приглушённый, с хрипотцей. — Я не хотел, чтобы ты увидела это.

Ложь. Ася почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он говорил так, будто извинялся за разбитую вазу, а не за предательство.

— Аделия… она всегда умела доводить до края, — продолжил он, и в его тоне прокралась тень чего-то, что можно было принять за раскаяние. — Но это не оправдание.

Она открыла глаза. Гордей сидел, сгорбившись, пальцы сжимали край одеяла до белизны. Его лицо, обычно безупречно-холодное, сейчас казалось измождённым.

— Почему? — выдохнула Ася, не в силах молчать.

Он вздрогнул, словно забыл, что она здесь.

— Ты не поймёшь. Мы с ней… — он замялся, подбирая слова, которые звучали бы менее отвратительно. — Это как болезнь. Старая, глупая привычка.

— Привычка? — её голос дрогнул. — Ты называешь это привычкой?

Он резко встал, начал шагать по комнате, руки за спиной — жест, который он использовал на переговорах, когда пытался взять паузу.

— Я не святой, Ася. Но клянусь, после рождения ребёнка всё изменится. Я исправлюсь.

Она чуть не рассмеялась. Он говорил о будущем, как о сделке, где её боль — всего лишь пункт в договоре.

Дверь скрипнула. В проёме возникла Аделия, облокотившись на косяк в полупрозрачном ночном белье.

— Ой, братец, опять каешься? — её губы растянулись в змеиной улыбке. — Надо было видеть, как ты рыдал вчера, повторяя: «Она никогда не простит». Патетика.

Гордей замер, словнув на неё взгляд, полный немого предупреждения. Но Аделия лишь закатила глаза.

— Перестань валять дурака. Ты же обожаешь, когда я тебя провоцирую. Помнишь, как в первый раз? Ты тогда клялся, что это никогда не повторится… — она подошла, обвивая рукой его шею. — Но повторилось. И ещё повторится.

Ася наблюдала, как Гордей напрягся, но не оттолкнул её. Его пальцы сжали запястье Аделии, но не для того, чтобы убрать, а чтобы прижать ближе. В этом жесте была и ненависть, и зависимость.

— Вон, — прошипела Ася, но это прозвучало как слабый шёпот.

Аделия повернулась к ней, глаза блестели ядовитым восторгом.

— Ой, бедняжка, ты всё ещё надеешься, что он выберет тебя? — она засмеялась, коротко и резко. — Он выбрал тебя только потому, что ты — идеальная картинка для его репутации. А я… — её губы почти коснулись уха Гордея, — я его грязный секрет. Самый сладкий.

Гордей резко отстранился, лицо исказила гримаса отвращения — но Ася поняла: это отвращение к самому себе.

— Хватит, Аделия. Иди спать.

— Приказ? — та приподняла бровь. — Ладно. Но позже ты всё равно придёшь. Как всегда.

Она вышла, нарочито медленно покачивая бёдрами. Гордей стоял, уставившись в пол, будто пытаясь собрать рассыпавшуюся маску.

— Она врёт, — сказал он наконец. — Я… не пойду.

Ася отвернулась к стене. Она слышала, как он разделся, лёг рядом, как ни в чём не бывало. Его рука потянулась к её животу, но она сжалась в комок.

— Не трогай меня.

Он вздохнул, но не настаивал.

Ночью она проснулась от пустоты в постели. Дверь в коридор была приоткрыта. Ася пошла на звуки шёпота из кабинета.

— …ты разрушаешь всё, — голос Гордея, сдавленный, злой.

— Разрушаешь ты, — Аделия говорила шёпотом, но Ася слышала каждое слово. — Ты хочешь быть и грешником, и святым. Получается пародия.

— Я прекращу это. Навсегда.

— Попробуй. Но мы оба знаем, что через неделю ты снова будешь у моих ног, умоляя о прощении.

Молчание. Потом стон — гортанный, животный. Ася зажмурилась, но не смогла отойти.

— Ненавижу тебя, — прошипел Гордей.

— Зато ты любишь ненавидеть меня, — Аделия рассмеялась. — И это лучше, чем твоя пресная любовь к ней.

Ася вернулась в постель, натянув одеяло на голову, будто это могло защитить. Утром Гордей принёс ей завтрак — впервые за всё время. На подносе стояли её любимые круассаны и ромашковый чай.

— Я велел убрать Аделию из главного дома, — сказал он, избегая её взгляда. — Она останется во флигеле до конца беременности.

Ася не ответила. Она видела, как его пальцы нервно дёргались, как он поправлял галстук, который даже не был завязан. Совесть? Или страх потерять «идеальную картинку»?