Она больше не была лишней.

Не была чужой.

Не была той девчонкой, которую везли в горы как неудобный груз.

Она стала сердцем этого дома.

И он — этот упрямый, дымный, суровый, живой дом Монревелей — принял её окончательно.

Рено коснулся её пальцев под столом.

Тихо.

Незаметно для других.

Она переплела свои с его.

Беатриса тут же, не поднимая глаз, сказала:

— Не шушукайтесь руками, я и так всё вижу.

Анна рассмеялась.

И весь дом — большой, тёплый, уже совсем свой — словно выдохнул вместе с ней.

Потому что всё наконец стало на место.

***

Эпилог

Прошло три года.

Дом больше не казался большим.

Он стал… своим.

Не в том смысле, что к нему привыкли.

А в том, что он уже не был местом, где живут.

Он был местом, где держится жизнь.

Утро начиналось шумно.

Не с тревоги, как когда-то.

Не с тяжёлого ожидания.

С детей.

— Мама! Она опять! — раздалось с порога.

Анна даже не открыла глаза.

— Кто “она”?

— Она! — возмущённо повторил тот же голос. — Съела моё!

— Что “моё”?

— Всё!

Анна медленно выдохнула.

И только потом открыла глаза.

Комната уже была залита светом. Летним, тёплым, мягким, с золотистой пылью в воздухе. Окно распахнуто, занавесь чуть колышется, и в комнату тянет запахом травы, солнца и тёплого дерева.

Рядом было пусто.

Конечно.

Она усмехнулась.

— Мамааа!

— Иду, — отозвалась она.

Поднялась.

Потянулась.

И на секунду замерла.

В отражении в полированном куске металла, который заменял зеркало, на неё смотрела женщина.

Не та.

Не прежняя.

Сильная.

С мягкими линиями лица, но твёрдым взглядом. Волосы светлые, собраны быстро, но аккуратно. На шее — тонкая цепочка, которую она когда-то сделала сама, просто из желания попробовать. Руки — уже не просто ловкие. Рабочие. Сильные.

И — спокойные.

— Мама!

— Я сказала, иду!

Она вышла в коридор.

И сразу попала в жизнь.

На полу — разбросаны кусочки ткани. На лавке — две маленькие фигурки, похожие как отражение в воде. Одинаковые светлые головы, одинаково нахмуренные брови, одинаково задранные носы.

И одинаково упрямые.

— Она взяла мою ленту!

— Это моя лента!

— Ты вчера её уже брала!

— А ты сегодня!

Анна остановилась в дверях.

И просто посмотрела.

Близнецы.

Её.

Светлые, голубоглазые, с этими смешными, почти дерзкими морщинками на носах, когда они злились.

Иногда она ловила себя на мысли, что это почти нечестно.

Вот так.

Две.

Сразу.

И обе — такие.

— Стоп, — сказала она спокойно.

Девочки замерли.

Медленно повернули головы.

— Мама.

— Что происходит?

— Она…

— Я…

— Я слышу только шум, — перебила Анна. — По очереди.

Одна сразу показала пальцем.

— Она взяла мою ленту!

— Она врёт! Это моя!

Анна подошла ближе.

Присела перед ними.

Взяла ленту.

Повернула.

— Это новая.

— Да!

— Я её нашла!

— Я её первая увидела!

Анна посмотрела на них.

И вдруг усмехнулась.

— Потрясающе.

— Что?

— Вы сейчас спорите как взрослые.

— Мы не взрослые!

— Пока нет.

Она поднялась.

И, не глядя, разделила ленту ножом на две ровные части.

Девочки замерли.

— Вот, — сказала она. — Теперь у каждой своё.

Пауза.

— Но она будет такая же!

— Конечно.

— Это нечестно.

— Это жизнь.

Они переглянулись.

И вдруг… согласились.

— Хорошо.

— Тогда нормально.

Анна едва сдержала улыбку.

Беатриса, стоявшая у очага, не сдержала.

— Это не дети, — сказала она. — Это наказание за характер.

— Мой или их?

— Ваш общий.

Анна усмехнулась.