Матильда насупилась.

— У неё будет дорожный костюм.

— С карманами? — с серьёзным видом уточнила Анна.

— С двумя.

— Тогда ладно. Настоящая женщина.

Беатриса фыркнула.

— Вот. И тут ты их портишь.

— Это не порча, это воспитание.

— У тебя всё, что не бедствие, называется воспитанием.

Рено вошёл в горницу уже одетым для двора: тёмная рабочая куртка их работы сидела на нём как влитая, пояс с ножом привычно лёг на бёдра, волосы были перехвачены ремешком на затылке. Матильда, увидев отца, мгновенно приосанилась и, не вставая, пододвинула свои обрезки, освобождая ему место.

Он сел рядом и коротко взъерошил ей волосы.

— Что это за великая работа?

— Плащ для Лиз.

— У неё уже был плащ.

— Это дорожный. Другой.

— Тогда извиняюсь.

Матильда кивнула так серьёзно, что Жеро, входивший в эту минуту с бадьёй воды, захохотал.

— Всё, господин, — сказал он. — Вы потеряны. Ещё немного, и у нас в доме будет две хозяйки вместо одной.

— У нас уже сейчас больше женщин, чем порядка, — сухо бросила Беатриса. — И не болтай, а ставь воду.

— Госпожа, вы как всегда умеете убить человеку радость.

— Её у тебя и так с избытком. Поделись с лошадьми, они трудятся молча.

К полудню дом уже жил тем напряжённым, но приятным ритмом, который бывает, когда дело идёт. Под навесом работали втроём: Анна, Рено и Мартен. Жеро метался между ними и нижним двором, изображая незаменимость. Алис шила подкладки в горнице и одновременно поглядывала за Матильдой. Беатриса составляла список того, что нужно выменять у следующего торговца: хорошие иглы, тонкую шерстяную ткань, ещё смолы, ещё соли, хорошую синюю краску, если повезёт.

Под навесом было прохладнее, чем в доме, но уже не сыро. Свет падал косо, золотя пыль в воздухе и тонко подсвечивая ворс меха на готовых перчатках. Кожа лежала на столе тёплыми, глубокими пятнами: коньячная, медовая, тёмно-коричневая, почти чёрная. От неё шёл запах масла, воска, дыма и чего-то живого, от чего Анне всякий раз становилось хорошо, как другим становится от вина.

Она работала стоя, чуть склонившись над столом. Рено с другого конца выправлял жёсткий край на мужском дорожном кошеле. Руки у него были большие, сильные, но двигались удивительно точно, когда дело касалось мелкой работы. Не так ловко, как у неё. Но упрямо и чисто.

— Слишком сильно тянешь, — сказала Анна, не поднимая головы.

— Я только начал.

— Потому и говорю. Если пойдёшь так дальше, испортишь край.

— Ты всегда такая ласковая?

— Только с теми, кто мне дорог.

Он усмехнулся, не отрываясь от работы.

— Значит, мне повезло.

— Пока да.

Мартен молча улыбнулся в ремень, над которым работал.

Под навесом вообще стало легче дышать после того, как в доме сошлись не только дело, но и близость. Никто не говорил об этом прямо. Но все видели. Не по поцелуям же у стены — на это Анна, слава Богу, мозги ещё не потеряла. А по тому, как Рено теперь смотрел на неё, как рукой убирал нож чуть дальше от края, если она работала рядом, как она неосознанно искала его глазами, если нужно было решить что-то сразу.

Взрослые люди в доме всё понимали.

Матильда — тоже.

Но девочка принимала это самым разумным способом из всех возможных: теперь она иногда не только садилась к Анне под бок, но и спокойно лезла к Рено на колени, когда тот садился за стол вечером. И это было лучшим знаком, чем любые слова.

Анна как раз закончила шов на паре тонких женских перчаток, когда у ворот залаяла собака.

Не по-дорожному, не зло.

Настороженно.

Потом послышались голоса. Несколько. Незнакомых.

Жеро сразу выпрямился.

— Кто это ещё?

Рено положил нож.

— Посмотри.

Жеро сорвался с места с таким выражением лица, будто всегда подозревал, что мир без него не справится.

Анна подняла голову и невольно поправила волосы. Не от волнения. От привычки: незнакомые люди в этот дом теперь приезжали всё чаще, а значит, каждый такой приезд мог обернуться или хлопотами, или деньгами, или бедой. Иногда — всем сразу.

Через минуту Жеро влетел обратно с глазами шире обычного.

— К вам, — сказал он Анне.

— Ко мне?

— К вам. И… господин… там… — Он перевёл дух. — Родители госпожи.

Тишина стала плотной, как старый войлок.

Анна замерла.

Рено медленно повернул к ней голову.

— Кто?

Но она уже поняла. Ещё до того, как Жеро выпалил:

— Отец. И мать. С двумя слугами и видом, будто они сами не знают, зачем приехали.

Анна не пошевелилась. Только пальцы на краю стола сжались сильнее.

В груди поднялось странное чувство. Не страх. Уже нет. Не ярость. Не даже обида. Что-то гораздо тише и тяжелее.

Прошлое.

Оно приехало к воротам не в лице красивой дряни, которая хотела забрать дочь. Нет. Гораздо опаснее. В образе тех, кто знал её дольше всех и всё равно не увидел.

Беатриса вышла из дома первой.

Услышав последние слова Жеро, она не ахнула, не заохала, не перекрестилась. Просто вышла, вытирая руки о передник, и остановилась на крыльце с таким видом, будто если на пороге стоят люди, их всё равно сначала надо оценить: на соль годятся или нет.

— Ну что ж, — сказала она. — Похоже, Господь сегодня решил собрать все долги разом.

Анна выпрямилась.

Рено подошёл к ней вплотную.

Тихо. Так, чтобы слышала только она.

— Хочешь, я сам?

Она посмотрела на него.

— Нет.

— Уверена?