— Куда?

— В мою комнату.

Анна подняла брови.

— А я думала, вы теперь осторожный.

— Я и так слишком долго был осторожным.

Это было сказано так ровно, что у неё внутри всё отозвалось горячо и сразу.

Он не тащил её. Не торопил. Просто взял за руку и повёл через коридор. И от этого короткого, тёплого прикосновения ладони к ладони было больше интимности, чем если бы он подхватил её на руки.

Его комната оказалась не слишком больше её собственной. Просто иначе устроенной. Здесь пахло кожей, снегом, лошадью, мылом и мужчиной, который редко бывал дома, но всё равно оставался здесь хозяином. Кровать — шире. У стены — сундук с коваными углами. На крюке — плащ. У окна — стол, на котором лежали нож, ремень, маленькая деревянная чаша и какие-то бумаги. Всё просто. Ничего лишнего. Но порядок здесь был его — жёсткий, ясный, почти суровый.

Анна успела отметить это одним взглядом. Потом Рено закрыл дверь.

И больше она уже не рассматривала комнату.

Он подошёл к ней не сразу. Снял ремень с ножом, бросил на стол. Снял через голову шерстяную рубаху, и Анна невольно задержала дыхание. Не от девичьего смущения. От того, что тело у него было именно таким, каким и должно быть у мужчины, который живёт не в песнях. Широкие плечи, плотные руки, тёмная дорожка волос на груди, шрам у ребра, ещё один — выше бедра. Всё настоящее. Без украшений. Без мягкости.

Он увидел, как она смотрит.

— Что? — спросил негромко.

— Вас много, — честно ответила она.

Он рассмеялся.

Низко. Глухо.

— Боюсь, это уже не исправить.

— Я и не прошу.

Она сама подошла ближе. Коснулась пальцами шрама у ребра. Провела осторожно. Кожа под ладонью была тёплая, живая.

— Это от чего?

— Кабан. Три зимы назад.

— У вас странные развлечения.

— У вас, как я вижу, тоже.

Рука его легла ей на затылок. Не жёстко. Уверенно. И в следующую секунду он снова поцеловал её — уже глубже, без остатка прежней сдержанности.

Больше они не разговаривали.

Почти.

Только отдельные слова, выдохи, короткие резкие реплики между поцелуями и одеждой, которая внезапно оказалась слишком сложной, лишней, мешающей.

— Стойте.

— Не хочу.

— Здесь узел…

— К чёрту узел.

— Вы невежливы.

— А вы медлите.

— Я? Это вы…

И снова поцелуй.

И смех — короткий, сбитый дыханием.

И всё это было именно тем, чем и должно было быть между мужем и женой, которые слишком долго смотрели друг на друга через лёд, недоверие, дом, людей, прошлое и собственную гордость.

Не нежная сказка.

Не робкое начало.

Столкновение двух взрослых, сильных людей, которые уже устали делать вид, что их не тянет друг к другу.

Когда он уложил её на постель, Анна успела только вцепиться пальцами ему в плечи и подумать, что вот теперь всё действительно изменится — не в доме, не в мастерской, не в отношениях со свекровью, а глубже, куда уже не доберётся никакая ирония.

Рено двигался без суеты. Не потому, что был холоден. Потому что всё делал основательно, даже в этом. И в этой взрослой, спокойной уверенности было столько силы, что у Анны кружилась голова не от страха, а от того, как правильно всё ощущалось. Его вес. Его руки. Его рот у неё на шее. Его тихое, почти злое дыхание у виска.

Он один раз остановился, посмотрел ей в лицо.

— Анна.

Просто имя.

Но так, будто спрашивал не разрешения, а правды.

Она подняла на него взгляд.

— Да.

Больше слов не понадобилось.

Когда всё закончилось, она лежала, слушая, как у неё в ушах стучит кровь, и чувствовала себя не усталой, а словно наконец-то пойманной самой собой в моменте, где не нужно было ничего объяснять. Ни прошлую жизнь. Ни новый дом. Ни умение работать руками. Ни страхи. Ни надежды.

Рено лежал рядом на боку, подперев голову рукой, и смотрел на неё так открыто, что это было почти труднее выдержать, чем весь предыдущий час.

Анна повернула голову.

— Что?

— Смотрю.

— Это я уже заметила.

— И?

— И если вы будете смотреть так дальше, я решу, что хорошо справилась.

Он усмехнулся.

— Вы и в постели не перестаёте спорить.

— Я последовательная.

— Это я тоже заметил.

Он протянул руку, провёл костяшками по её щеке, по линии шеи.

— Теперь шаблон не сходится совсем, — сказал он тихо.

Анна приподняла бровь.

— Какой шаблон?

— Той женщины, которую мне отдали.

Она помолчала.

Потом ответила так же тихо:

— Её и не было никогда. Не по-настоящему.

Он долго смотрел ей в лицо.

— Я хочу знать о вас всё.

— Это опасное желание.

— Для кого?

— Для вас.

— Поздно.

Он сказал это без улыбки, и от этого слово прозвучало не как игра, а как решение.

Анна отвела взгляд в сторону тёмного потолка.

— Не сегодня.

— Хорошо.

Он не настаивал.

Просто притянул её ближе, и она неожиданно легко устроилась у него под рукой, как будто её тело уже решило за неё всё самое важное.

За стенами дома стояла зимняя ночь. Где-то под навесом скрипнуло дерево. Во дворе тихо переступила лошадь. Дом дышал. Жил. Хранил в себе людей, тайны, тепло, шерсть, кожу, ребёнка с выздоравливающим горлом, сухую язвительность Беатрисы и теперь ещё это — новую, горячую, опасную близость, о которой утром все, конечно, будут молчать, но поймут всё сразу.