Он усмехнулся.

— Не верю.

И повернулся к телеге.

Через несколько минут они выехали.

Лошади тронулись.

Колёса скрипнули.

Пёс побежал следом.

Анна стояла и смотрела, как телега уходит вниз по склону.

Пока не скрылась за поворотом.

Только тогда она выдохнула.

— Ну что, — сказала за спиной Беатриса, — проводила?

Анна обернулась.

— Он не смотрел назад.

— И не должен.

— Я знаю.

Беатриса прищурилась.

— Уже много знаешь для двух дней в доме.

— Учусь быстро.

— Посмотрим.

Она развернулась.

— Пошли. Работы больше не стало, а вот рук меньше.

И день начался.

Настоящий.

Не как вчера.

Без снисхождения.

Без «она после реки».

Анне дали мешок.

Потом ещё.

Потом ведро.

Потом нож — чистить корни.

Потом снова бельё.

Она работала.

Не быстро.

Но не останавливаясь.

И всё время — смотрела.

Как устроена кладовая.

Где лежит соль.

Как хранят зерно.

Почему в углу сыреет.

Почему доски под окном темнее.

Почему у двери сквозит сильнее.

Почему подушки тяжёлые.

Почему…

К полудню у неё болели руки.

К вечеру — всё тело.

Но внутри — странное, упрямое чувство.

Я справляюсь.

Не идеально.

Не красиво.

Но — не мешаю.

Это было новым.

И неожиданно важным.

К вечеру Беатриса остановилась рядом.

— Хватит.

Анна выпрямилась.

Плечи ныли.

— Всё?

— На сегодня.

— Я могу ещё.

— Можешь. Но завтра тогда встанешь хуже.

Анна кивнула.

Это было… логично.

Она села на лавку.

Руки дрожали.

Не от холода.

От работы.

Беатриса смотрела.

Долго.

— Ты не врёшь.

Анна подняла глаза.

— О чём?

— О том, что хочешь быть полезной.

Она чуть пожала плечами.

— Это выгодно.

— Уже думаешь как хозяйка.

— Пока только как человек, которому холодно.

Беатриса хмыкнула.

— Это начало.

Она развернулась.

— Завтра покажу тебе кладовую лучше.

Анна замерла.

— Зачем?

— Потому что если ты продолжишь смотреть так, как сегодня, ты всё равно туда полезешь.

Пауза.

— Лучше под моим глазом.

Анна медленно кивнула.

— Справедливо.

Беатриса ушла.

Анна осталась сидеть.

Дом гудел тихо.

Вечер опускался.

И в этой усталости, в этом холоде, в этом странном новом порядке она вдруг очень ясно поняла:

Назад — нет.

Вперёд — неясно.

Но впервые в жизни — есть куда идти.

И это было сильнее страха.

На следующее утро снег не пошёл, но воздух был такой, что казалось — ещё немного, и с неба посыплется не вода, а мелкая ледяная крупа. Анна проснулась раньше всех не потому, что выспалась, а потому что замёрзли ноги. Во сне она успела натянуть на себя оба одеяла, свернуться клубком и всё равно чувствовала, как от стены тянет холодом, будто кто-то с другой стороны брёвен тихо и упрямо дышит ей в спину.

Она открыла глаза, полежала несколько секунд, слушая дом, и сразу поняла: Беатриса уже встала. Где-то в большой горнице глухо двигали скамью, брякнула крышка котла, потом скрипнула дверь в кладовую. Алис ещё не шуршала быстро и зло, значит, только собирается. Мужчин не было — и дом без них звучал иначе. Не тише, нет. Жёстче. Женская работа вообще редко бывает тихой. Просто в ней меньше лишнего шума и больше того, что делается сразу, без разговоров.

Анна села, сунула ноги в чулки и, морщась от холода, подошла к стене. Поднесла ладонь к щели между брёвнами. Пальцы сразу поймали струйку ледяного воздуха.

Вот.

Не показалось.

Она медленно провела рукой выше. Потом ниже. Мох между брёвнами был где-то втоптан глубже, где-то высох, где-то съёжился, а местами его и вовсе будто не хватало. Не дом, а решето в красивом меховом воротнике.

— Ничего, — тихо сказала Анна стене. — Я тебя поняла.

Сказала — и сама усмехнулась. Если бы кто-то в её прошлой жизни увидел, как она стоит в чужом средневековом доме и обещает стене войну, её бы, пожалуй, оставили без кофе на неделю для профилактики безумия.

Она заплела волосы, умылась ледяной водой так резко, что перехватило дыхание, и вышла в горницу.