Анна вспыхнула от стыда — не своего, прежней Анны, но теперь это уже не имело значения. Стыд всё равно жил в одном теле.

— Значит, сегодня все удивляются.

Беатриса подошла ближе. Так близко, что Анна уловила запах холодного воздуха, овчины и сухих трав на её одежде.

— Слушай внимательно, девочка, — сказала она негромко. — Я не верю в чудеса. Не верю, что река отмывает души. Не верю, что одна ночь делает из ленивой грязнули хозяйку. Но я очень хорошо верю в выгоду. Если в тебе вдруг и вправду проснулось хоть что-то полезное, я это замечу. И использую. Поняла?

Анна встретила её взгляд.

— Поняла.

— Хорошо. Тогда не стой столбом. Перебери шерсть. Сор лучше в одну сторону, чистое — в другую.

Шерсть была колючая, спутанная, с сеном, с репьями, с мусором. Анна села к столу, запустила пальцы в первый ком и через минуту уже не замечала, как движется. Всё это было неприятно, грязновато, но странно успокаивающе. Разбирать, откладывать, оценивать. Руки работали. Глаза подмечали. Мысли бежали быстрее.

Шерсть слишком грубая для нижнего слоя. Но если для набивки — хорошо. А если взять мягче и простегать между двумя плотными полотнищами… Будет теплее. Подушки можно сделать не такими тяжёлыми. И если добавить сухой лаванды… Лаванды нет. Или есть? А можжевельник вот лежит во дворе. И ещё бы чехлы другие. Эти тянут сырость.

Она остановилась.

Лаванда.

Подушки.

Простегать.

Откуда это всё?

Анна сжала шерсть в кулаке.

— Вы опять смотрите так, будто сейчас кого-то убьёте, — сухо заметила Беатриса, не отрываясь от ремня, который резала.

— Я думаю.

— Не привыкай. От этого морщины.

Анна не выдержала и усмехнулась.

— Не вам говорить о морщинах.

Тишина упала тяжело, как крышка сундука.

Анна тут же прикусила язык.

Мартен, только что вошедший с охапкой ремней, замер в дверях.

А Беатриса медленно подняла голову.

Очень медленно.

Анна уже была готова услышать всё, что заслужила. Но Беатриса посмотрела на неё — не со злостью даже, а с холодным интересом — и сказала:

— Если я доживу до старости с таким домом на руках, то каждая моя морщина будет стоить дороже твоего приданого.

Мартен тихо фыркнул.

Анна несколько секунд молчала, а потом, неожиданно для самой себя, кивнула.

— Это справедливо.

Беатриса моргнула.

Наверное, впервые за долгое время её колкость не встретили ни обидой, ни плаксивым молчанием, ни глупым вызовом. Только признанием точности удара.

— Разумеется, — сказала она наконец. — И продолжай работать.

Ближе к вечеру дом зашевелился быстрее. Вернулись мужчины с нижнего двора. Вместе с ними пришёл ещё один человек — высокий, молчаливый, с лохматым рыжим псом у ноги. На телеге лежали свёртки кожи, шкуры и длинный узкий ящик. Воздух во дворе наполнился конским паром, мужскими голосами, запахом мокрой шерсти и дороги.

Анна вышла на крыльцо с охапкой вытряхнутого белья — и остановилась.

Потому что среди мужчин увидела того, кого ещё не видела, но сразу узнала.

Рено де Монревель.

Он спрыгнул с телеги легко, как человек, привыкший к дороге и телу, которое не подводит. Был он выше Мартена, шире в плечах, с густыми рыжевато-каштановыми волосами, перехваченными сзади кожаным ремешком. Лицо — обветренное, смуглое от солнца, без бороды, только с тенью на челюсти. Нос прямой, рот жёсткий, глаза светлые и внимательные. На нём был тёмный дорожный плащ, подбитый мехом, сапоги до колена, ремень с ножом и перчатки, заткнутые за пояс.

Он поднял голову — и увидел её.

Анна почувствовала, как воздух стал холоднее.

Не от страха даже. От того особенного, неприятного напряжения, которое возникает между двумя людьми, один из которых знает о тебе что-то дурное, а второй ещё не решил, как с этим жить.

Рено смотрел недолго. Только достаточно, чтобы отметить: жива. Отмыта. Тише, чем ожидалось.

Потом перевёл взгляд на мать.

— Значит, это и есть моя жена.

Голос у него был низкий, спокойный, без лишнего чувства. Не грубый. Не ласковый. Рабочий голос человека, который привык говорить по делу.

Беатриса подошла к нему ближе.

— Она не умерла, чем уже доставила мне неудобство.

Рено коротко усмехнулся. Потом снова посмотрел на Анну.

Не на лицо сначала — на осанку. На то, как она держит охапку белья. На руки. На волосы. На глаза.

Анне стало жарко, хотя ветер бил по щиколоткам.

Она вспомнила — и не вспомнила — другую сцену. Венчание в маленькой холодной часовне у дороги. Запах воска. Тяжёлый плащ на плечах. Собственные опущенные глаза. Рука этого мужчины рядом — не касаясь, но существуя. Короткий обмен словами. Благословение. И после — ночь в доме, когда он вошёл в комнату и остановился у двери, будто перед ним сидела не жена, а чужая неприятность, которую ему передали вместе с мехами.

Воспоминание ударило так резко, что Анна невольно сжала бельё.

Рено это заметил.

— Голова ещё болит? — спросил он.

Она моргнула.

— Иногда.

— Значит, говорить будешь меньше.

Вот теперь Анна вскинула подбородок.

— Это, я так понимаю, семейная мечта.

Жеро у телеги поперхнулся смешком. Беатриса резко перевела взгляд на сына. Мартен уставился в землю.

А Рено, к удивлению Анны, не разозлился. Только прищурился, будто увидел в привычной картине новый штрих.

— Мать, — сказал он, не отрывая глаз от Анны, — ты уверена, что её действительно вытащили из той же реки?

— Я тоже начинаю сомневаться, — сухо ответила Беатриса.

Рено подошёл ближе. Не вплотную. На расстояние, с которого можно было рассмотреть его лучше. От него пахло дорогой, кожей, конём, холодом и чем-то ещё — не сладким, не приятным, а мужским, честным.