— Я впервые увидела, сколько здесь всего криво устроено, — ответила Анна.

Алис приподняла брови.

— А вчера вам это не мешало.

— Вчера мне мешала собственная глупость.

Алис не нашлась, что сказать. Только протянула ей две большие вытертые подушки.

— Тогда пойдёмте сушить. Они отсырели за зиму.

Подушки были тяжёлые, пахли старой шерстью, телом, дымом и чем-то ещё, что нельзя было назвать иначе как застоявшийся сон. Анна прижала одну к себе и чуть не чихнула.

— Господи…

— Что? — сразу насторожилась Алис.

— Их когда-нибудь били? Выбивали? Проветривали?

— Осенью. И после Рождества.

— Этого мало.

Алис фыркнула.

— Для кого?

Анна посмотрела на неё.

— Для человека, у которого есть нос.

Они вынесли подушки на длинную лавку под солнце. Там уже лежали старые одеяла и один меховой плащ. Алис принялась их перетряхивать ловко и быстро. Анна сначала смотрела, потом взяла палку и попробовала сделать то же. Из одной подушки поднялось столько пыли, что обе закашлялись.

— Вот, — сказала Анна, отступая и щурясь. — А вы этим ещё и дышите ночью.

— Мы всем дышим ночью, госпожа. Здесь не монастырь.

Имя ударило в память так же, как вчера вода. Монастырь. Отказ. Позор. Она — растрёпанная, яростная, с дерзкими глазами, почти гордящаяся тем, что стала нечистой. И всё это вдруг показалось таким мелким, таким глупым, таким мерзким, что Анна с силой ударила палкой по подушке ещё раз.

— Осторожнее, — буркнула Алис. — Перо полезет.

— Тогда лучше распороть, перебрать и набить заново.

Алис уставилась на неё.

— Все?

— Хотя бы часть.

— Да мы с ума сойдём.

— Не обязательно все за день.

Алис прищурилась.

— Вы правда это говорите?

Анна уже открыла рот, чтобы съязвить, но осеклась. Потому что сама не понимала, почему говорит так уверенно. Почему видит в уме, как можно вынуть старую набивку, просушить, добавить сухих трав, перетянуть наволочки, простегать. Почему это кажется ей не подвигом, а просто делом, которое давно напрашивалось.

— Я… — Она замолчала. — Не знаю. Но так будет лучше.

Алис смотрела долго.

— Вы вчера из реки вылезли, а сегодня говорите, как ключница.

— Это оскорбление?

— Это удивление.

До полудня Анна успела вынести ещё два мешка белья, помочь разложить его на верёвках у заднего двора, натереть ладони о грубую ткань и окончательно замёрзнуть. Беатриса появлялась то у сарая, то в кладовой, то в погребе. Она не командовала громко — ей не нужно было. Достаточно было одного её взгляда или сухого замечания. Дом держался на ней так прочно, что это было видно в каждом движении: в том, как она пересчитывает мешки с крупой, как проверяет соль, как рукой оценивает толщину ремня, как замечает грязную миску раньше, чем кто-либо другой.

Анна наблюдала. И всё сильнее понимала: здесь не выживают истерикой. Здесь выживают порядком.

К полудню солнце потеплело, но ветер не стих. Алис ушла к ручью полоскать тяжёлые покрывала, Мартен и Жеро ещё не вернулись. Беатриса кликнула Анну в дом.

— Раз уж ты сегодня не падаешь в воду и даже не стонешь от работы, понесёшь мне шерсть.

В кладовой пахло сухо и резко: зерном, сушёными грибами, яблоками, старой мукой, мышами и шерстью. У стены стояли мешки. На полках — круглые сыры, банки с жиром, горшки с солью. Под потолком висели связки чеснока, лука, трав.

— Вон тот мешок, — сказала Беатриса. — И не тяни его по полу.

Анна подошла, взялась за грубую ткань, потянула — и тут же почувствовала, как вес отвечает в плечах. Не неподъёмно, но для её нового худого тела — серьёзно.

Беатриса заметила это сразу.

— Тяжело?

Анна вскинула подбородок.

— Нет.

— Врать после реки ты тоже стала хуже.

— Я доношу.

— Доноси.

Она донесла. Поставила мешок у стола, растирая ладонь. Беатриса уже раскладывала на столешнице куски выделанной кожи — плотной, серо-коричневой, ещё жёсткой.

Анна замерла.

Пальцы словно сами потянулись к поверхности. Гладкой. Чуть жирной. Живой под рукой.

Она провела подушечками по краю.

И вдруг мир опять качнулся — не страшно, не как вчера, а глубоко, до самого нутра. Кожа. Мех. Шов по косой. Подбой. Выкройка. Застёжка. Игла потолще. Кромку воском. Если намочить и вытянуть аккуратно… Если красить, то не так… Если соединять, лучше сначала пробить…

Перед глазами на миг будто вспыхнул другой стол. Светлая лампа. Острые ножницы. Рулетка. Линейка. Куски мягкой кожи. Чьи-то крупные мужские перчатки, лежащие рядом.

Анна отдёрнула руку.

Беатриса не пропустила этого.

— Узнала кожу? — спросила она.

— Я…

— Или впервые поняла, что из зверя бывает не только шкура под ногами?

Слова были колючими, но Анна почти не услышала насмешки. Она смотрела на куски кожи, и внутри поднималось такое знакомое, такое родное чувство, что становилось почти страшно.

Нравится.

Хочется.

Понимаю.

— Её можно размягчить лучше, — сказала она тихо.

Беатриса выпрямилась.

— Что?

Анна медленно подняла взгляд.

— Я не знаю… откуда… но её можно сделать мягче. И кромку ровнее. Тогда шить будет легче. И вещи будут сидеть лучше.

Беатриса несколько секунд молчала.

— Ты шить собралась?

— Нет. — Анна сглотнула. — Не знаю. Может быть.

— Ты прежде иглу держала, только если надо было дырку в чепце проковырять.