Белая ванная комната.

Плитка.

Крючок для полотенца.

Флаконы на полке.

Мыло с запахом лаванды.

Чужой голос за стеной: «Ань, ты опять заняла душ на сорок минут?»

Она резко открыла глаза.

Перед ней была не плитка. Серое дерево. Миска. Дымное окно. Грубая ткань.

Анна оперлась ладонью о стену.

Голова закружилась.

Она не понимала, что с ней происходит. Не понимала, откуда взялась эта ослепительно ясная, мучительная картинка. Не понимала, почему её сердце сжалось при слове «душ» — слове, которого здесь никто не говорил и не должен был говорить. Не понимала, почему горячая вода вдруг показалась одновременно привычной до скуки и драгоценной до дрожи.

Она мылась долго. Слишком долго для женщины, которая ещё утром едва не захлебнулась в реке. Тёрла шею, плечи, руки, ногти, волосы. Стирала с кожи запах реки, дороги, старого пота и той противной девицы, чьё прошлое всё ещё сидело в ней осколками. В какой-то момент она поймала себя на том, что осматривает края ногтей, морщится от оставшейся черноты и думает: щёлок бы, золу и жир… Нет. Мягче. Сначала настой трав. Потом жир. Потом… потом что?

Мысль оборвалась.

Анна замерла с мокрым полотенцем в руках.

Что это было?

Она знала. И не знала.

Словно кто-то положил ей в голову целую связку простых, точных решений — и тут же задёрнул занавеску, не дав рассмотреть, кто их принёс.

Когда она вышла из комнаты, завёрнутая в чистую, ещё жёсткую от стирки рубаху и тёмную верхнюю юбку, найденную Алис, в коридоре было пусто. Только из большой горницы тянуло светом, голосами и запахом еды.

Анна сделала несколько шагов — осторожно, потому что ноги ещё были ватными, — и остановилась на пороге.

Дом оказался больше, чем ей почудилось сначала. Длинная горница с низкими балками, потемневшими от дыма. У стены — массивный стол, иссечённый ножами и годами. Лавки. Крючья для шкур. На перекладине сушатся рукавицы и чулки. В углу — сундук, на котором лежат свёрнутые плащи. На полке — глиняные миски, деревянные ложки, толстые свечи из жёлтого воска. Над очагом — чёрный котёл. У самой двери — охапка сырого елового лапника, принесённого, должно быть, для подстилки или растопки.

От дымного света всё казалось жёстким, грубым, но по-своему крепким. Дом не пытался быть красивым. Он просто жил.

Беатриса сидела у стола и разбирала какие-то ремни. При виде Анны она подняла голову.

На секунду в её лице мелькнуло то самое выражение, которое мелькает у женщин, когда они видят: под слоем грязи вещь оказалась куда лучше, чем казалось.

Анна почти физически почувствовала, как изменилась оценка.

Не тёплая. Не ласковая. Но уже и не презрительная до конца.

— Вот так, — сказала Беатриса. — Значит, лицо у тебя всё же было.

Анна опустила взгляд.

На секунду ей захотелось ответить колкостью. Что-нибудь вроде: «Вы тоже ничего, если не смотреть со злостью». Но что-то удержало. Не страх. Скорее осторожность. Новая, непривычная. Умение не лезть грудью на вилы в первую же минуту.

— Благодарю за воду, — сказала она вместо этого.

Беатриса посмотрела на неё с ещё большим удивлением.

— Да ты и вправду чуть не утонула до перемены.

Мартен, сидевший в углу с ножом и ремнём кожи, прыснул в кулак.

Анна медленно перевела на него глаза.

— Я вижу, смех у вас здесь дешёвый.

Мартен поперхнулся.

Беатриса опустила голову, будто рассматривая ремень. Но уголок её рта снова дрогнул.

— Садись, — сказала она. — Раз уж ожила, будешь есть.

Анна села на край лавки.

Перед ней поставили миску густой похлёбки. Пар шёл жирный, луковый, пахнущий мясом и кореньями. Рядом — кусок тёмного хлеба и деревянная ложка.

Она взяла ложку.

И на миг всё внутри словно споткнулось.

Ложка была тяжёлая, грубо вырезанная, тёплая от рук. Но в голове с такой ясностью мелькнула иная картинка, что Анна едва не уронила её: глубокая тарелка из белой керамики, суп с зеленью, блеск металла, смешной магнит на холодильнике, чужой мужской голос: «Мне сметаны положи».

Она зажмурилась.

— Ешь, — резко сказала Беатриса. — Или снова решишь спорить с едой?

Анна открыла глаза и послушно поднесла ложку ко рту.

Похлёбка оказалась горячей, густой, слишком жирной, но вкусной. И сразу пришло понимание, что она голодна так, будто не ела весь день.

Мартен работал ножом. Беатриса разбирала ремни. Ветер трогал ставню. Где-то за стеной мекнула коза. Дом жил своим порядком, не собираясь подстраиваться под её растерянность.

— Рено вернётся к первым снегам, — сказала вдруг Беатриса, не поднимая глаз. — До тех пор ты будешь жить здесь под моей рукой.

Анна подняла голову.

Имя Рено отозвалось в ней новым, неприятным уколом. Сын. Муж. Тот самый, ради которого её сюда и везли. Где-то на краю памяти сразу всплыло: охота, дороги, меха, торговля, чужое мужское лицо, которого она толком не знала.

И рядом — другое, ещё более странное движение мысли: если зимы здесь такие, как я думаю, им нужен более плотный подбой на рукавицы. И войлок на дверь. И тёплые подушки. И воду бы…

Анна замерла.

Воду.

Зачем воде быть в голове сейчас?

— Ты слышала меня? — спросила Беатриса.

— Да.

— Хорошо. Тогда запомни и другое. В моём доме от тебя ждут не красоты и не истерик. Пользы. Сумеешь быть полезной — проживёшь спокойно. Нет — будешь мешать.

Анна медленно положила ложку.

Полезной.

Слово отозвалось неожиданно глубоко. Словно не Беатриса его сказала, а кто-то другой, далёкий, но очень знакомый. И словно это слово давно чего-то в ней ждало.

Она посмотрела на свои руки. Тонкие, пока ещё пустые, бесполезные на вид.

А потом подняла глаза на хозяйку дома.

— Если вы покажете, как здесь всё устроено, — сказала она медленно, выбирая слова, будто нащупывая их в незнакомой ткани, — я мешать не стану.