— Ольга, садись в машину, — рычит приближаясь. Володя бледный, глаза горят, руки сжаты в кулаки.

Хочется отступить или уступить, как всегда, по привычке, и пойти с ним. Но я выбираю принцип поведения скальных обезьян – в любой непонятной ситуации замри и не шевелись, иначе рискуешь сорваться в пропасть. А она вот – развезлась прямо передо мной бездной расширенных зрачков, чумных от злобы глаз Владимира.

— Установил слежку в моем телефоне? — лепечу шепотом, проклиная себя за неспособность выкрикнуть это ему в лицо.

— Конечно, — Орлов и не думает отрицать. — Муж должен знать, где и с кем шляется его жена. Быстро ты, Олюшка, нашла мне замену!

Михалыч делает шаг вперед.

Заметив движение, Владимир хохочет:

— Защитник нашелся! Знаешь, кто я?

— Знаю, — голос отставного военного становится тихим, ледяным.

- Тогда уйди с дороги, товарищ майор, не мешай мужу воспитывать загулявшую жену!

Неожиданно Володя подскакивает, хватая меня за руку, тянет на себя. Пальцы впиваются клещами, причиняя боль. Пытаюсь вырваться, но муж усиливает хватку, шипя на ухо:

- Опозорить меня хочешь? Быстро садись в машину!

Дергаюсь резко, роняя стакан с чаем, рубашка трещит, пуговица на вороте не выдерживает, отрываясь.

- Нет! Пусти… — звучит умоляюще, одной интонацией подписывая проигрыш, как вдруг… Орлов больше не держит, не тянет, а скрюченный пополам хватает ртом воздух, держась ладонями за солнечное сплетение. В глазах испуг и недоумение.

А Петр Михайлович встает передо мной, не торопясь расслаблять сжатые в кулак, покрасневшие от удара пальцы:

- Женщина сказала: «Нет».

*

Нет. Набатом звучит в голове, давая не силу действовать, но упрямство противостоять.

- Нет. – Повторяю вслух, подкрепляя, — я никуда с тобой не поеду, Володя.

Он все еще корчится, сгорбленный, исходящий на ненависть мимикой и взглядом, и часть меня мучительно хочет кинуться к мужу – помочь разогнуться, унять боль. Только мне сейчас в разы больнее, чем деспоту, не принимающему отказов. Орлов получил под дых, а у меня выбита из-под ног почва привычного мира, и сердце разорвано в клочья. Но внешне на жертву больше тянет он – хрипит, хватается за грудь, а я стою равнодушным истуканом.

- Ты – моя жена. – Акцент на слове «моя». Собственность, привычка, неотъемлемая часть образа успешного бизнесмена и примерного семьянина. Распрямляется, пользуясь преимуществом в росте – теперь смотрит на меня сверху вниз.

- Нет. – хватаюсь за короткое слово, как за соломинку. – Я больше не хочу. Не могу быть твоей.

Звучит криво, за что Орлов тут же цепляется, не прощая противнику в моем лице ни малейшей оплошности:

- О, так теперь ты с этим? – презрительный кивок в сторону Петра. – Во все щели уже дала, да?!

Не успеваю остановить – Михалыч быстр и резок. А еще скор на расправу почти так же, как муж на слова. Десантникам, даже бывшим, не до демагогии. Правда, в этот раз не бьет – хватает за лацканы пиджака, вздергивая вверх. Володька реагирует, пытаясь ударить, но мажет. Они примерно одного роста и оба поджарые, крепкие, только муж обязан физической форме регулярным тренировкам в зале, а бывший десантник, похоже, не забыл приемы боевых единоборств. Схватка тухнет в зародыше – фитнес проигрывает профессиональным навыкам. Петр уходит от неумелой атаки, оказываясь за спиной, заламывает руку противнику, вынуждая практически кланяться мне в ноги.

- Извинись.

- Пшел на хер, — Орлов пытается вывернуться, но лишь взвывает от боли, чуть не падая перекошенной от злобы рожей в асфальт. Дико и неправильно, что мне совсем не хочется спасать еще вчера горячо любимого мужа?

- Извинись. – Повторяет Михалыч, а глаза бывшего военного смотрят в мои – ждут приказа? Испытывают? Изучают реакцию? Глядя на страдающего предателя, я должна чувствовать мелочное злорадство или удовлетворение, но вместо этого внутри штормит стыдом и жалостью. Стыдно, что кто-то увидит его, меня, нас в этой дикой сцене, точно списанной из плохого романа; жаль прожитой с закрытыми глазами жизни и того веселого, беззаботного парня, которому двадцать пять лет назад я, не задумываясь, сказала «Да». Видимо, слишком много разных «да», ступеней из больших и малых уступок и согласий, раздавших нам роли и приведших в этот весенний парк, где лепестки сакуры оплакивают прошедшую жизнь. Я смотрю в полные ненависти глаза мужа, на перекошенный презрением и злобой рот и с внезапной ясностью понимаю: в моем сердце больше нет к нему любви.

-Мы ждем извинений, — продолжает давить прямолинейный солдат, не знающий компромиссов, но бесконечно честный в поступках и отношении к миру. Но мне не нужны выбитые под давлением лживые слова.

- Хватит, — качаю головой. Михалыч кивает едва заметно, но смотрит так, точно прочел все сомнения, роящиеся в моей душе. Орлов же, напротив, воспринимает отказ очередной слабостью и своей победой. Скидывает руки Петра, сплевывает с высокомерным превосходством и бросает угрозу:

- Урою. Ты совершил самую большую ошибку в жизни, майоришка.

- Возможно. Зато не запятнал честь и сохранил совесть. – Завхоз отходит, оставляя нам пространство, и, судя по стойке смирно и цепкому немигающему взгляду, готовый в любой момент бросится на мою защиту.

- Хватит дурить, Ольга. Завтра приедут Митрофановы и наши девочки. Кем ты хочешь выставить меня перед семьей? Что я, по-твоему, должен сказать жениху дочери? Что его теща сбежала из дома с военным?

- Уверена, ты придумаешь более правдоподобный вариант. Уж что-что, а выставить себя в выгодном свете и принизить других у тебя выходит отлично.

Желваки на лице Орлова чудом не рвут кожу. Володя косится на Михалыча и молча проглатывает поток оскорблений, ограничиваясь лаконичным:

- Значит, нет?

- Нет, — подтверждаю и поворачиваюсь спиной. Позади раздается язвительное:

- Глупо. Думал, ты умнее.

- Что ж, значит, каждый из нас сильно ошибался в другом.

«Господи, помоги мне пройти пятьдесят шагов по аллее и не обернуться, не зарыдать, не бросится бегом прочь из парка – от позора, от боли, от самой себя, неспособной равнодушно уйти и не могущей покорно остаться! Кто бы знал, что так мучительно сложно выбирать себя!»

Михалыч держится чуть позади. Не догоняет, но и не отстает. Только когда мерседес Орлова проносится мимо, Петр ускоряет шаг. Опасался нападения с тыла и прикрывал спину?

- Тактика успешного отступления, — горько усмехаюсь, лишь бы хоть что-то сказать.

— Гауптвахты таким мало. Нужен трибунал. – Тон резок, а сказанное, как всегда, по делу и четко в цель.

- Я подам на развод, — сама не верю сказанному, но что-то внутри понимает – другого решения нет.

- Боитесь?

- Да.

Сердце бьется сильно, но это не страх. Это свобода. Пока неуверенная и хрупкая, но уже расправляющая крылья. Когда мы сворачиваем за угол, и мерседес скрывается из виду, Михалыч тихонько кашляет.

— Вы уверены, Ольга?

Я останавливаюсь и смотрю на него.

— Уверена, Петр. Я должна это сделать.

Где-то вдали рок-группа затягивает мажорный аккорд.

— Пойдемте, — мужчина подставляет локоть, но не настаивает. — Я провожу вас.

Беру его под руку. Не цепляюсь, как за опору и защитника, не поддаюсь порыву, а совершаю осознанный выбор.

Мы продолжаем прогулку, каждый погруженный в свои мысли. Вишневые лепестки все еще кружатся вокруг, один из них опускается мне на ресницы. Жизнь продолжается. И, возможно, прямо сейчас это только начало.

*

В десять вечера я одна на кухне съемной квартиры завариваю специально купленный в аптеке ромашковый чай. На столе ежедневник со списком дел и мобильный с неотвеченными от дочерей. Старшая, бросив попытки воззвать к здравому смыслу, прислала адрес ресторана с припиской: «Завтра. 18.00 Митрофановы. Жду тебя». А от Ани -фотография рисунка – женщина, с забранными в высокую прическу волосами склонилась над чашкой. За ее спиной гигантская монстера – мой новый портрет на память о визите в оранжерею.