Поднимаю руки и сжимаю футболку на его груди:

— Почему ты дерешься?

Он молчит. Напрягается всем телом, но не убирает рук от меня, даже, кажется, сдавливает в объятиях сильнее.

— Только так я могу заглушить боль от невозможности быть с тобой.

Поднимаю голову и смотрю на него. Это кошмар, а не лицо.

— Дурак. Мучаешь нас обоих.

Тишина дома обволакивает, темнота скрывает выражения наших лиц, но оголяет чувства, они как электрические провода — одно неверное движение, и коротнет.

— Я тебя… я… — пытается, толкает себя, сцепляет сильнее зубы, а мне не надо ничего этого, я все вижу и без слов, — я тебя не достоин.

— Замолчи, — шиплю на него и вправду, как дикая кошка. — Не говори ничего. Каждое твое слово убивает, а я… я не хочу умирать, Марат. Не хочу…

Закидываю ему на плечи руки и первая целую. Со стоном касаюсь его губ и тут же чувствую ответную реакцию. Он буквально сметает меня, подхватывает на руки, и я машинально обхватываю Яда ногами за талию.

Мы соединились, состыковались на сто процентов. Чувствую его возбуждение, а в ответ меж моих бедер пульсирует от желания.

Мы сошли с ним с ума, раз позволяем себе целоваться прямо посреди кухни, где в любой момент может появиться кто угодно, и, в первую очередь, отец.

Как дикари целуем друг друга, размазывая бесстыдно слюну.

Когда слышится щелчок двери в кабинет отца, мы замираем, но не разрываем объятий. Я так и сижу на подоконнике с переплетенными ногами вокруг талии Мара, а его руки замирают на моей спине. Поцелуй мы остановили, но губ друг от друга не убрали.

Мы рискуем. Очень сильно рискуем.

На мгновение мне кажется, что Марат хочет этого. Хочет быть пойманным, потому что он устал загонять себя в рамки и издеваться над самим собой, — так какая разница, сидеть в клетке отца или своей собственной.

Соприкоснувшись губами, дышим друг в друга. Слушаем шаги.

Один. Второй. Третий.

Не сдержавшись, я высовываю язык и провожу по губам Яда. Он тут же отвечает мне, целует. И вот нам уже плевать на шаги, на врагов и весь этот гребаный мир.

Как одержимые, целуемся, но, сохраняя последние крохи самообладания, делаем это беззвучно.

Когда становится понятно, что шум смолк, Марат берет мое лицо в свои руки и произносит едва слышно:

— Ну откуда ты взялась такая, Бемби? Нахрена разрушила мой склеп? Зачем к жизни вернула? Чтобы я теперь подыхал без тебя? — трется носом о мой висок, тянет мой запах. — Придумаю, слышишь, родная? Порешаю. Я найду способ, как нам быть вместе. Дай мне время. Иначе без тебя мне не жить…

Киваю, не в силах проронить и слова. Марат уходит спиной вперед, напоследок провожая меня взглядом, и теряется в тенях, сливается с ними воедино. А я пьяная от счастья.

От такого зыбкого и как песок утекающего сквозь пальцы счастья.

Ненавижу состояние, когда ты чувствуешь, как будто за спиной собирается свора собак, готовая сожрать тебя в любой момент. Когда ты понимаешь, что упускаешь собственную жизнь из рук.

Мне стоит нереальных усилий держаться подальше от Бемби. Хруща нашли, разобрались с ним, хорошенько подчистили кадры, отфильтровали людей. В доме усилили охрану. Везде, в каждой комнате, в том числе и в наших спальнях, навесили камер. Теперь приходится буквально заставлять держать себя в руках, чтобы не вызвать подозрений.

До выборов остается три недели. И вроде как можно спокойно жить, дорабатывать свой «срок» рядом с ней. Что потом — не знаю. Выкрасть ее, как мусульманскою деву, и объявить о помолвке я не могу, Север за такую наглость меня просто грохнет на месте, придушит собственноручно, даже разговаривать не станет.

Как найти выход? В моей голове нет ни одного достойного плана.

Несмотря на то, что жизнь возвращается в нормальное русло, Оля на удивление проявляет выдержку и старается не видеться со мной. Все больше времени проводит в своей спальне, куда я, естественно, не захожу.

Чем ближе выборы, тем сильнее давят на Севера со всех сторон. Стас уверенно держит оборону, но все больше злится.

Меня же просто разносит изнутри. Руки сами тянутся к Оле; знаю, что задерживаю на ней взгляд дольше чем нужно, знаю, что поступаю опрометчиво. Но это невыносимо — она рядом, а коснуться ее не могу. Только смотреть, ласкать взглядом, дышать ею на расстоянии.

Олененку не легче. Похудела, хотя и так малышка, куда уж больше? Слышу, как она ворочается каждую ночь за стеной, под глазами мешки пролегли черные.

В редкие моменты, когда ей надо ехать в город, Стас дает усиленную охрану и свой автомобиль, поэтому возможности побыть рядом друг с другом у нас нет.

Справляться с невозможностью быть рядом с Бемби становится все сложнее. Я все чаще срываюсь на парнях, зверею буквально на глазах. Они шугаются меня как припадочного, и я понимаю их.

От сигарет уже тошнит, курю вместо завтрака, обеда и ужина.

Падаю в гелик и утапливаю педаль газа в пол. Еду к клубу.

На входе охранник преграждает мне путь:

— Яд, — роняет устало, — Босс сказал сообщить, если ты будешь драться.

— Расслабься, — хлопаю тучного охранника по плечу, — я здесь по делу. Аслан приехал?

— Сегодня его боец выступает. Пришел смотреть. Тебя звал.

Я охреневаю. Такого еще у нас не было, чтобы конкурент Севера звал к себе его человека. Значит, что-то нужно.

Киваю охраннику и прохожу мимо. В коридорах суета, бойцы готовятся, зрители ревут в ожидании зрелища. Атмосфера клуба заряжает грязной, но мощной энергией. Я варился в ней очень долго, а потом еще дольше вытравливал из себя эту дурь.

Выхожу на площадку и ищу взглядом ВИП-места. Там уже сидит Аслан со своей сворой.

Конкурент Севера. Именно ему Хрущ сливал всю информацию по Стасу. Вот он, бизнес «честных» людей: один копает под другого, но, тем не менее приходит на его территорию в качестве гостя и даже приводит своего человека.

Босса здесь нет, будущему мэру в таких местах светиться нельзя.

Подхожу ближе, но охранник Аслана становится передо мной, еще четверо стоят позади своего босса. Он преграждает мне путь и хочет, чтобы я показал, что безоружен. Все это бесполезно — мы оба знаем, что я нагружен металлом и не сдам его ни перед одной шавкой.

— Теймураз, пропусти этого песика, — Аслан машет рукой и даже лыбится, глядя на меня.

Я игнорирую эту фразу, потому что знаю, чем он сейчас будет заниматься — всеми возможными методами примется выводить меня из себя.

Руки ему не подаю, сразу сажусь в кресло напротив и наблюдаю за мужиком. Аслан уже немолод. Волосы седые, но ухоженные, мышцы дряблые, но умело скрыты под модной одеждой. Мужику седьмой десяток пошел, и он выглядит достаточно хорошо для своего возраста. Но для всех этих разборок он стар, как ни крути. И, в отличие от сорокалетнего Стаса, ведет довольно грязную игру.

Его действия легко предугадать, его ходы легко просчитать.

Он лишился главной крысы и теперь будет искать новую лазейку, в которую ему можно засунуться. Если он пришел сегодня сюда, значит, будет разматывать меня.

У него на меня что-то есть, поэтому прямо сейчас он начнет угрожать. И потребует взамен то, что нужно ему. Если учитывать, что я много лет был верным псом Босса, то единственное, за что меня можно схватить — Ольга.

Блядь.

— Как поживаешь, Маратик? — хмыкает он и отпивает кофе из маленькой чашки.

Нагло улыбается, стреляет своими поросячьими глазами в мою сторону.

— Твоими молитвами, — отвечаю ему.

— Брось, — отмахивается Аслан, — Бог для других. Все мы, — обводит рукой, в которой торчит сигара, меня и своих охранников, — лишены его благосклонности.

— Начинай, — спокойно киваю ему и откидываюсь в кресле, забрасываю ногу на колено.

— Я деловой человек Марат, — говорит старик и затягивается, а после неспешно выдыхает дым. — И у меня к тебе деловое предложение.

Молчу, специально жду, когда сам разродится, не подогреваю интерес. Аслана это злит, но он держится: