— И как можно вообще работать в таких условиях⁈ — орал и матерился он, чередуя мат и не мат попеременно, — Как что-то делать с таким инструментом⁈ — сломал он довольно неплохой на вид нож об стол, поставленным ударом, призванным сломать кухонное оружие, — С такой посудой⁈ — схватил он со стола кастрюлю и стал ею же бить об этот же стол, мучая ни в чем неповинную нержавейку посуды, и скрашивая угол толстого дубового стола, — Вообще, никак, ни чем, невозможно! — орал он, нанося удар за ударом, по несчастному столику.

Кастрюля, правда, оказалась довольно хорошего качества, и несмотря на то, что деформировалась при каждом «стук», но свою общею форму «кастрюля» не теряла, и её всё равно можно было использовать по назначению. А потому, коротышка выкинув из второй руки обрубок ножа, принялся колотить кастрюлькой об угол стола уже двумя руками — обломил угол, но кастрюля еще кастрюля! А потому он запрыгнул на стол сам, и принялся колотить ею уже там, сбивая лак с довольно неплохой столешницы тут и там.

А потом, словно бы заметил наше появление в камере, хотя сделал это еще в тот миг, как щелкнул замок, и дверь приоткрылась — весь этот театр, чисто для нас одних! До этого он спокойно сидел в углу, грыз яблоко, и читал книгу «Сто простых рецептов блюд, которые вас удивят».

— Ах, это вы⁈ — обратился он к председателю, мазнув по нам немного безразличным взглядом. — Как вы предлагаете мне работать с таким, — посмотрел он на кастрюльку, что стала сковородкой, но все равно осталась… в приемлемом виде, — инвентарем! — и он выкинул прочь кастрюлю, чтобы глаза не мозолила.

Бедная посудка, полетела на пол, упала, поцарапав плитку пола, покатилась по ней к углу, жалобно ткнулась в тумбочку, и застыла рядом с ней, приковав к себе наши взгляды. Впрочем, хоть глаза наших тел, и смотрели чисто на неё, видеть всю комнату целиком нам это не мешало.

И ни что не помешало тихонько прирезать серую мышку, что откуда-то взялась в этой камере, и хотела сбежать в коридор, через приоткрытую дверь — выскочившее из лодыжки сестрицы копье, рассекло бедолагу на две условно равные части прямо в прыжке. Мышь, по сути дела, сама себя разрезала, об эту острую грань.

— Я тебе новых работодателей привел, — улыбнулся Павел, занося руки… лопаты экскаватора! За наши спины, как бы обозначая кого именно он имел ввиду, но не касаясь нас, хотя бы потому, что руки то его, не настолько длинные, чтобы с высоты его роста и плеч, возвышающиеся над полом более чем на два метра, доставать до наших спин, находящихся где-то на уровне его бедер.

— Этих, что ли? — сморщился псевдо карлик, глядя на нас.

Скривил лицо, сплюнул, прошептал, глядя нам прямо в глаза:

— Уроды.

Не увидел в нас никакой реакции, вновь сморщился, и вновь сплюнул, помянул нашу матушку в эротическом ключе.

— Сестра. — скомандовал я.

— С удовольствие! — отозвалась она.

Миг, и этот коротышка, лежит связанным собственными же волосами, успев в качестве жеста сопротивления, разве что руками взмахнуть, да глазки выпучить. И теперь лежит, брыкается, и громко матерится, обещая ей все кары небесные, да земные, дай только дотянутся.

И поскольку нужный эффект не достигнут, а коротышка, как бы охотник, и с явно неплохой защитой тела, то сестренка… начинает играть бедолагой в футбол, аккуратно пиная его, делая пас до ближайшей стены, и получая пас обратно, из-за упругости плоти живого снаряда, и вновь пиная, окончательно решив использовать этот шарик по назначению.

— Она так может часа два делать, — обращаюсь я к Павлу, но достаточно громко, чтобы коротышка тоже услышал.

И он услышал! И сообразил! И взмолился о пощаде!

— Все! Хватит! Прошу! Я все понял! Прекрати пожалуйста! Я ИЗВИНЯЮСЬ! ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ! ВИНОВАТ!

Сестра перестала его пинать, поймав мяч ногой, после очередного паса, остановив его и прижав к столу, с которого она и пинала этот, снарядик, до ближайшей стенки — бедный стол, уже почти не стол, а дрова!

— Развяжи меня, прошу, я буду паинькой. — взмолился коротышка слёзно, — Я итак калека… прости старика! Не признал! Я больше не будут так себя вести! Я уважаю пятерок! Я преклоняюсь пред ними! Честно-честно! Отпусти пожалуйста болезного!

Как видно решил он даже не поминать того факта, что поминал нашу матушку, дабы не провоцировать, самим упоминанием подобного. Мало ли, обидимся? А так… может мы и не услышали ничего! А нам просто… рожа его кривая не понравилась! Кто ж нас поймет, детей!

И… сестра его отпустила! Пусть и на то, чтобы развязать его, ушло куда больше времени, чем на то, чтобы связать. И бедолага, будучи отпущенным, встал, потирая запястья, и разглаживая шевелюру… и вынул откуда-то из складок одежды ножик из орочьей стали, и с криком «Сдохни, тварь!» кинулся на мою сестренку.

Только хренушки что эта зубочистка ей сделает! Нет, даже не так! Зубочисткой все же можно убить обычного человека! А это «шило воровское», но из дорогого металла, неспособно сестренку даже поцарапать! Разве что если в глаз ткнуть… но сестра допускать нож до своего тела не стала и близко — перехватила руку, заломала, увалила бедолагу на пол, и не отпуская конечность, внимательно глядя человеку в глаза, поинтересовалась.

— Дай мне хоть что-то, почему я не должна ломать тебе руку.

— Я больше так не буду, — прошептал человек, завороженно глядя в зеленые зенки сестрички.

Хм, а у самого то глаза не зеленые! Не… из Залиха значит? Полукровка? Еще один, да?

— Неверный ответ, — сказала сестра, раздался громкий хруст ломаемых толстых костей, и камеру затопил дикий ор боли ущербного человека, что имел дурость, кинутся с ножом на отравлено боле сильного охотника, хоть и ребенка.

— Хм, а говорили, что у него кости слишком крепкие для такого, — хмыкнул Павел, беззаботно смотря на происходящее, — Но видимо… они недооценили силу пятерок…

— Вы нас сюда именно для этого привели? — поинтересовался я у него, — Чтобы мы… малость помордовали этого болезного, и он… стал адекватнее?

— Павел! Падаль! Да ты! — заорал болезный, что как видно, сквозь собственный крик, все же услышал наш разговор, — Да ты конченный га… — и тут сестра взяла в захват его вторую руку.

— Еще аргументы будут? Костей в твоем теле как бы много. — улыбнулась она, глядя ему в глаза, — Я могу их все переломать, а потом начать вытягивать мышцы, и…

— Павел, псина, она… ААААА! — заорал человек, так как ему сломали и вторую руку, меж кистью и локтем, и сестренка стала примерятся к слому руки повыше, меж плечом и локтем. — Не надо! Прошу! Я все сделаю! — сказал он, видя эти её движения, смотря на девчонку заплаканном лицом, вот только сестра не реагировала на это все, беря ручку крепко, немного выворачивая и отводя в сторону, делая кости поближе к телу человека, и желая сломать её простым ударом ребра ладони.

— Не надо! Умоляю! Я на все согласен! Я будут делать всё, что прикажете! Буду служить! Готовить… вообще все что угодно! Только прошу! Не ломай мне руки… лиходейка сопливая.

Удар, и еще один перелом. И Павел поморщился, видимо все же наши действия оказались… более лихими, чем он ожидал. Видимо… планировалось… не столь много переломов, которые теперь придется лечить его людям — не зря же он дал некую команду неким людям, пока сюда шел! Наверняка тот жест значил что-то типо «Пусть целители будут наготове, понадобится…. Полечить тело после нашей беседы».

Мужчина-колобок тем временем разорался и разревелся, не в силах даже пошевелится от боли, от сломанных в трех местах костей. Да и унижение он получил… неслабое. Но сестренка и не планирует останавливаться на достигнутом! Схватила его за подбородок и внимательно посмотрела ему прямо в глаза, заставляя заткнутся, и на мгновение забыть о боли и прочих… неудобствах.

— Ты так и не сказал нам, что ты можешь. — сказала сестра, буравя мужичка немигающим взглядом.

Но в ответ получила только «хнук и хнчык» все же… сложно внятно думать и беседовать, когда… кости сломаны, и боль долбит в мозг набатом.