Вихрян задумчиво теребил мундштук:

— Тут, как оно? — он красноречиво провел взглядом по стенам.

— Чисто. Ребята из техотдела каждое утро смотрят, — не то чтобы Пронин сильно боялся подслушки, но работать с оглядкой не хотелось бы. — Так что, ребятки-смежники, уж простите.

— Такое дело, Леша, но это между нами. Думаю, что они нашу часть края напрочь от всей страны отсекают. Готовят к автономному существованию.

— Это как это? — на обычно бесстрастной физиономии Пронина проступило крайнее удивление.

— Только я тебе ничего не говорил, — Вихрян смотрел сейчас на старого кореша предельно серьезно и трезво. — К нам группа прибыла особая, спецы — подрывники. Держатся они отдельно, ни с кем не контактируют. Но просочилась инфа, что спецы готовят подрыв мостов. Тогда мы моментально в изоляции окажемся.

— Ты серьезно?

— Совершенно.

Пронин выдохнул и разогнулся в кресле, оперевшись на подлокотники.

— Что ж такое в стране происходит?

— А ты сейчас мозгами раскинь, в свете полученного материала. Микробиолог, из не самого последнего в стране института, депрессия, возникшая на фоне паники.

— Зараза, что ли, какая? Вояки опять не уследили?

— Возможно. Но тогда бы скорей всего в цивильной стране рвануло. Но очаг заразы явно не у нас и не за океаном. Думаю, что далеко на юге. Помнишь, была короткая шумиха про Тай и Камбоджу. Типа они снова в войну поиграли. Джунгли пожгли и чем-то недовольные разошлись по хуторам.

— А чего наши тогда сопли жуют?

— Чего жуют? — полковник ДГБ махнул стакан коньяка не морщась. — А что им делать? Тревогу, положение особое объявлять? Так представляешь, какой писец тут же начнется! Ковид гребаный вспомни! Ничего не спасли и не оберегли. Всем насрать было на бедолаг медиков. Вся система: МВД, армия, да и мы полетим к чертям собачьим. Люди будут в первую очередь о своих семьях думать. Вся шушера и бандитьё тут же вверх всплывет, народ звереть прямо на глазах начнет. И понесется вся страна в самый настоящий ад.

Пронин молча посмотрел на остатки коньяка и тяжело вздохнул. На его лице заиграли желваки.

— Так все равно, Миша, все это будет.

— Будет то оно, будет, но уже с новой системой, переформатированной.

— Думаешь, уже выстраивают?

— Скорей всего. Хотя впечатление у меня складывается, что там сами толком не знают, что делать. Вот и сегодня объявили не пойми чего. Но с другой стороны, оно и понятно, границы надо под замок взять, заодно замаскировать перегруппировку войск и ведущуюся еще с весны мобилизацию.

— Лихое время, однако, нас ожидает.

— Не бзди, майор, прорвемся! Девяностые наши предшественники пережили, и сейчас как-нибудь выживем, закалка есть.

— Правильно! Давай еще по одной, за закалку.

Пронин застыл со стаканом:

— Елки зеленые! Да это ж не одни мы умные такие. Скоро многие смекнут, и что тогда начнется?

Его глаза, внезапно плеснувшие наружу ужасом понимания, уперлись во враз протрезвевший взгляд старого друга.

— А что начнется? То и начнется, брат.

Они замолчали, озвучивать всплывшие наверх мысли как-то не хотелось. Нахлебаются они еще этого ужаса по самое не могу. В тишине особенно громко прозвучали трели старого телефона, пережившего двух хозяев кабинета. Вихрян поднял глаза на собеседника, показав на аппарат.

— Кого это в такой час? — майор осторожно поднял пластиковую трубку и произнес. — Пронин. Да, Петр Николаевич, да, понял. Будет сделано. Так точно, товарищи полковник.

Он нарочито аккуратно положил трубку обратно и придвинул к себе остатки салата. Вихрян подождал немного и разлил еще по одной, вопросительно уставившись на приятеля.

— Боюсь, уже не поможет, — Пронин устало усмехнулся. — Новости такие, что протрезвеешь на раз.

— Секрет?

— Ага, полишинеля. Завтра всему отделу выдают полное вооружение: композитная броня четвертого класса, автоматы армейские, тройной боекомплект. И еще на закуску: нам на усиление придают взвод Росгадов с области. Банды, значит, ловить будут.

— И тут же расстреливать, — попытался грубо пошутить ДГБшник, но его собеседник юмора в этот раз не понял.

— Думаешь, даже до такого дойдет?

Вихрян закашлялся, брызгая в стороны каплями дорогого коньяка.

— Тьфу ты! Я же пошутил!

Старый прожжённый опер упер тяжелый взгляд в своего товарища и произнес с металлом в голосе, как кирпичи уронил:

— А я нет!

Они замолчали, два тертых жизнью мужика, уже сделавших какую-то значимую карьеру и по праву считавших, что эта часть жизни прожита ими не зря. Еще пышущие энергией, они вовсе не собирались отказываться от будущей тяжелейшей ноши, которая в скором времени должна была свалиться на их крепкие плечи. Но больше всего боялись за свои души. Офицеры отлично представляли, сколько грехов и какое придется взвалить на себя тяжкое бремя. Это-то и страшило намного больше. Справятся ли? Смогут ли переступить через себя и собственные принципы?

— Проходите!

Михаил Соловьев, будучи следующим в очереди, протиснулся в дверь. Незнакомый ему доселе майор показал на стул и начал задавать стандартные вопросы:

— Имя, фамилия, звание, учетный номер.

Соловьев дисциплинированно отвечал незнакомцу. Сегодня, наконец, закончились бесконечные занятия и полевые выходы. Поимели их с этот раз по полной, семь потов посходило, но почему-то домой никого не отпускали. Хотя все сроки для обычной переподготовки давно прошли. Но следующий вопрос майора поставил резервиста в тупик:

— Назовите самых близких вам людей, не более четырех человек.

— Жена Ольга, дочка Маша. Родители умерли давно.

— Хорошо.

— Что хорошо, товарищ майор? — непонимающе уставился на особиста Соловьев.

— Хорошо, что народу мало и лишних вопросов не задаешь. Не смотри так. Сегодня вас отправляют, а нам нужны списки для эвакуации.

— Какой эвакуации?

— Опять лишние вопросы, — майор устало положил на стол руки. — Мне лишь нужны имена и адреса. Наше правительство заботится о своих гражданах, защищающих страну, поэтому на всякий случай и составляется список. Вы же будете далеко от дома.

— Вот как? Тогда логично, — Михаил задумался. — А можно еще кого-нибудь внести?

— Можно, но в пределах разумного. Мы только детей сверх нормы засчитываем, ибо они наше будущее.

— Я за дядьку прошу. Борис Соловьев, Воронежская область, поселок Семилуки, там недалеко от нас. Он один живет, не сложилось с семьей.

— Пьет?

— Ну не больше остальных. Да он же во второй чеченской участвовал, сапер по ВУС.

— Сапер, говоришь? — майор пощелкал мышкой, считывая информацию с армейского защищенного ноутбука. — Здесь о его участии в военных действиях ничего не говорится.

— Так они в Моздоке дислоцировались, в Чечню ездили, поэтому его и не посчитали участником. Обидели, в общем, человека.

— Очень может быть, — майор поднял глаза. — Место службы вашего дяди подтверждается. Слышал я о подобной хитропопости наших генералов в те времена.

— Он хороший человек, специалист на все руки. На Северах раньше работал, и бульдозерист, и на экскаваторе может работать, сейчас в автосервисе вкалывает.

— Говоришь, Севера и механик? — майор задумался. — Такие люди там нужны.

— Там это где? — затих от предчувствия чего-то нехорошего Михаил.

— Много будешь знать… — особист многозначительно взглянул на рядового и выдал распечатанный принтером желтый талон. — Береги, если что, это единственный документ. По нему своих и найдешь. Все понял, боец?

— Так точно!

Соловьев возвращался в казарму в смятенных чувствах. Что-то холодное и невероятно чуждое нынче коснулось его души. Неожиданное возвращение особистов в войска, странные вопросы, многозначительные взгляды. Но в армии думать некогда, взвод уже строили на обед. Изнанка любого военизированного коллектива, все делать сообща и строем. Мечта об уединении — это самая большое желание солдата. Бойцы в любой ситуации молниеносно находят для себя нычки и курки, приватизируют каптерки, конторки, уютные уголки между работающими узлами связи, загашники за тарахтящими дизелями. Лишь бы подальше от начальственного ока или сержантского окрика.