Он закрыл глаза, прогоняя видение. Никакого скулежа. Призраки — это просто сбой нейронных связей. Он сам спустил курок. Сам не просчитал аварию. Винить некого. Блондин зверским усилием воли скомкал липкий кошмар, запихал его в самый забетонированный колодец подсознания.

За тонкой деревянной перегородкой тихо, предупреждающе скрипнула половица.

Дядя Яша не спал. Старый таежник сидел на темной кухне, слушая тяжелое, прерывистое дыхание племянника. Яков Сергеевич машинально крутил в загрубевших пальцах незажженную папиросу, но с табуретки не сдвинулся. Старик давно решил стать для беглеца глухой, непроницаемой стеной. Лезть с жалостью к человеку, которого жрут собственные демоны — только мешать процессу рубцевания.

В комнате снова воцарилась абсолютная, звенящая тишина.

Хирург опустил босые ноги на ледяные доски пола. Взгляд фиалковых глаз, секунду назад полыхавший застарелым ужасом и паникой, моментально заледенел, вновь став стеклянным и мертвым. Ал наощупь потянулся к пачке сигарет на тумбочке. До утренней смены оставалось еще три часа, и прошлое ясно дало понять: Псков — это не убежище. Это просто зал ожидания.

Высокие, уходящие под самый лепной потолок дубовые стеллажи Псковской областной библиотеки дышали монументальным, тяжелым спокойствием. В прохладном воздухе висел тот самый, ни с чем не сравнимый, концентрированный аромат старой бумаги, высохшего столярного клея и прогретой солнцем древесины. Золотистые пылинки лениво танцевали в широких косых лучах света, пробивающихся сквозь арочные окна.

Ал искал здесь убежища. После изматывающего ночного дежурства и вязких, удушливых мыслей, гулкие своды читального зала казались ему идеальным стерильным боксом для израненной психики. Здесь не было запаха хлорамина, стонов пациентов и въедливого внимания главврача. Только абсолютная, глухая тишина, надежно замурованная в тысячах книжных корешков.

В самом конце узкого прохода, заставленного громоздкими каталожными ящиками, он заметил ее.

Девушка балансировала на скрипучей деревянной стремянке, безуспешно пытаясь втиснуть толстый, оправленный в потрескавшуюся кожу фолиант на самую верхнюю полку. Темные волосы были собраны в строгий, гладкий узел, открывая изящную, трогательно-беззащитную линию шеи. Тонкие запястья в забавных ситцевых нарукавниках — неизменном атрибуте советских архивариусов — явно не справлялись с увесистой книгой.

Хирург приблизился абсолютно бесшумно, ступая по натертому мастикой паркету с въевшейся в мышечную память грацией хищника. Блондин плавно поднял руки, перехватывая тяжелый том прямо из девичьих ладоней, и одним уверенным, точным движением отправил предмет на свободное место.

— Осторожнее, — бархатистый, обволакивающий шепот Змия прозвучал в звенящей тишине, заставив библиотекаршу вздрогнуть и выронить стопку картонных формуляров. — Знания — это, несомненно, великая сила, но они совершенно точно не должны ломать такие хрупкие плечи.

Девушка испуганно охнула, едва не потеряв равновесие, но доктор мягко, но жестко взял ее за локоть, помогая безопасно спуститься на пол.

Огромные, глубокого коньячного цвета глаза из-за стекол изящных роговых очков встретились с его фиалковым взглядом. Бледные щеки юной хранительницы книг мгновенно вспыхнули ярким, маковым цветом.

— С-спасибо… — сбивчиво пролепетала незнакомка, торопливо поправляя съехавшую на кончик носа оправу. — Вы ходите так тихо… Я вас совершенно не слышала. Вы что-то искали, товарищ?

Ал включил свой привычный, отточенный до автоматизма механизм обольщения. Социальная смазка, которая безотказно работала на медсестрах и случайных прохожих.

— Искал редкий справочник по топографической анатомии, — москвич чуть склонил голову, ни на миллиметр не разрывая зрительного контакта. На губах расцвела фирменная, искрящаяся теплотой полуулыбка. — Но, признаться честно, готов совершенно забыть о медицине, глядя на то, как очаровательно вы краснеете.

Он ожидал привычной реакции: смущенного хихиканья, опущенных ресниц, кокетливой растерянности. Но механизм внезапно дал сбой.

Смущение в коньячных глазах растаяло так же быстро, как и появилось. Румянец сошел с щек, уступив место спокойной, проницательной ироничности. Девушка не стала отводить взгляд. Она изящно присела, подбирая рассыпанные по паркету формуляры, затем выпрямилась и аккуратно, без суеты высвободила свой локоть из его длинных пальцев.

— Вам в третий зал, товарищ хирург, — ровным, вдруг потяжелевшим и удивительно красивым грудным голосом ответила она. — А комплименты из дешевых столичных оперетт лучше приберечь для наивных практиканток. Здесь слишком пыльно, такие слова быстро тускнеют и теряют смысл.

Змиенко замер. Идеально выверенная, работающая как швейцарские часы социальная отмычка с хрустом сломалась о спокойное достоинство этой провинциальной библиотекарши. Она не просто не купилась на его лоск — она считала его фальшь, раскусила искусственность этой улыбки за пару секунд.

Внутри блондина шевельнулось давно забытое, острое чувство. Это был не хищный азарт ликвидатора Двадцать восьмого отдела и не холодный расчет хирурга. Это был искренний, глубокий человеческий интерес. Ледяной монолитный панцирь, сковывающий его грудь, вдруг дал крошечную, едва заметную трещину.

Врач медленно опустил руки в карманы брюк. Фальшивая улыбка стерлась с его лица, обнажив спокойные, чуть усталые, но абсолютно честные черты.

— София, — прочитал он на скромном картонном бейдже, приколотом к ее блузке. — Вы абсолютно правы. Моя бестактность непростительна. Я Альфонсо Исаевич Змиенко. И я действительно нуждаюсь в вашей профессиональной помощи, Софья. Без дешевых оперетт.

Девушка смерила его долгим, внимательным взглядом. Она словно взвешивала его слова на невидимых внутренних весах, проверяя на наличие скрытого второго дна. Убедившись, что перед ней стоит не столичный пижон, а предельно собранный и серьезный человек, она едва заметно кивнула. Уголки ее губ дрогнули в легкой, уже настоящей полуулыбке.

— Идемте, Альфонсо Исаевич. Я покажу вам третий зал. Если, конечно, вы обещаете передвигаться там чуть более шумно. У нас всё-таки библиотека, а не шпионский штаб.

Ал тихо, коротко усмехнулся, шагая следом за ее стройной фигурой сквозь лабиринт книжных шкафов. Воздух в помещении больше не казался ему мертвым и стерильным. В нем появилась пульсирующая, интригующая жизнь.

Спуск по выщербленным бетонным ступеням в цокольный этаж больницы всегда ощущался как погружение в иное, изолированное от внешней суеты измерение. С каждым шагом вниз звуки суетливых коридоров затухали, а воздух становился густым, тяжелым и стылым.

Специфический, режущий обоняние аромат формалина, фенола и старой хлорной извести въедался в самые поры выкрашенных масляной краской стен. Для большинства живых этот запах был тошнотворным вестником финала, но для Альфонсо он парадоксальным образом служил надежным, стерильным убежищем от чужих эмоций.

Хирург толкнул плечом тяжелую, обитую дерматином дверь прозекторской. Замок поддался с протяжным, глухим скрипом.

В небольшом кабинете при морге царил вечный, успокаивающий полумрак. Леопольд Сергеевич Левант, не изменяя своим привычкам, сидел за обшарпанным столом, накрытым пожелтевшей клеенкой. Рядом с массивным микроскопом и стопками пухлых историй болезни, словно дерзкий вызов самой смерти, красовалась пузатая стеклянная банка с густым, рубиновым вишневым вареньем.

Старый патологоанатом неторопливо помешивал почти черный, обжигающе крепкий чай. Серебряная ложечка уютно и мерно позвякивала о грани стакана в тяжелом мельхиоровом подстаканнике.

— Проходите, Альфонсо Исаевич, — скрипучим, но приветливым голосом произнес старичок, не отрывая взгляда от кружащихся на дне чаинок. Он поправил сползшую на кончик носа роговую оправу очков. — Садитесь, в ногах правды нет. У меня тут тихо. И пациенты, как всегда, не жалуются на сквозняки.