— Записывайте, Петр. Доброе слово и правильная интонация — это не лирика. Это инструмент.

Интерн с благоговением кивнул, торопливо строча шариковой ручкой в затрепанном блокноте.

— Вы думаете, я с ними флиртую от избытка свободного времени? — Змиенко изящным жестом поправил манжету халата, направляясь к ординаторской. — Физиология, Петр. Позитивные эмоции, вызванные вниманием лечащего врача, стимулируют парасимпатическую нервную систему. Расширяются капилляры, улучшается трофика тканей. Снижается выброс кортизола, подавляющего иммунный ответ. Пациентка краснеет от комплимента — значит, к послеоперационному шву приливает кровь, несущая кислород и лейкоциты. Регенерация ускоряется на пятнадцать процентов.

Рыжиков замер посреди коридора, ошарашенно хлопая выцветшими ресницами.

— Так вы… вы это специально всё? По расчету? — пробормотал юноша, чувствуя, как рушится его идеалистическая картина мира.

— Медицина не терпит случайностей, коллега, — ледяным тоном отрезал Змий. — Пациент должен хотеть жить, а не просто лежать куском мяса на панцирной сетке. Если для этого мне нужно изображать галантного кавалера — я буду это делать. Но никогда не путайте терапевтический инструмент с настоящим сочувствием. Сочувствие застилает глаза, а у хирурга зрение должно быть кристально чистым. Идемте, нас ждет перевязочная.

Интерн сглотнул тугой ком в горле и поспешил за наставником. Рыжиков видел перед собой гениального врача, даже не подозревая, что этот идеальный специалист абсолютно, стерильно пуст внутри, а его безупречная работа — лишь способ не сойти с ума в оглушающей тишине чужого города.

Классическая музыка мягко, едва уловимо заполняла просторный кабинет на верхнем этаже неприметного, монументального здания в центре Москвы. Из раструба антикварного граммофона лилась тягучая, безупречная, математически выверенная соната Баха.

Виктор стоял у панорамного окна, заложив руки за спину. Пронзительные, льдисто-голубые глаза бессмертного куратора двадцать восьмого отдела равнодушно наблюдали за тем, как внизу, в сером свете пасмурного утра, копошатся крошечные, суетливые точки человеческих жизней. Спешащие «Волги», черные зонты, слякоть. Сквозь толстое, бронированное стекло в кабинет не проникал ни вой мартовского ветра, ни шум просыпающейся столицы.

Глава отдела плавно повернулся на каблуках дорогих ботинок и подошел к массивному бару из красного дерева. Хрустальная пробка графина издала тихий, мелодичный звон. На дно тяжелого бокала плеснул коллекционный односолодовый виски. Напиток, выдержанный в дубовых бочках дольше, чем длится жизнь среднестатистического оперативника наружного наблюдения.

Крид сделал крошечный глоток, перекатывая янтарную жидкость на языке, и опустился в глубокое кожаное кресло.

На полированной столешнице, в идеальном геометрическом порядке, лежала тонкая картонная папка. Внутри находились всего три листа машинописного текста, отпечатанного на желтоватой бумаге. Скупой, сухой рапорт псковской агентуры.

Древний монстр прикрыл глаза, анализируя прочитанное. На его тонких, бескровных губах заиграла снисходительная, ледяная полуулыбка.

«Объект интегрировался в социум. Легализация прошла успешно. Устроен на должность хирурга в областную клиническую больницу. Ведет замкнутый, но внешне социально-приемлемый образ жизни. Проявляет высокую профессиональную активность. Контактов с криминальными структурами не зафиксировано…»

Змиенко думал, что сбежал. Думал, что обманул систему, стер свою личность, забился в глубокую, засыпанную снегом провинциальную нору и начал жизнь с абсолютно чистого листа. Улыбается наивным ткачихам, штопает псковских трактористов, пьет растворимый кофе в ординаторской и считает себя свободным от незримых нитей Комитета.

Какой очаровательный, трогательный, наивный самообман.

Виктор открыл холодные голубые глаза и посмотрел на свет сквозь граненый хрусталь бокала. Создание идеального инструмента всегда требовало радикальных мер. Чтобы выковать из мягкого золота разящий, не знающий сомнений клинок, требовалось пламя. И куратор обеспечил самую высокую температуру, выжег в душе столичного врача всё человеческое: привязанность к отцу, любовь к сбежавшей Лере, дружбу с погибшей Мэй.

Куратор поставил недопитый виски на стол. Разве можно сбежать от того, кто контролирует саму матрицу этого мира?

Псковская ссылка была не побегом. Это был инкубатор. Место, где кровоточащие раны покроются толстым слоем непробиваемой, лишенной нервных окончаний рубцовой ткани. Там, в тишине бедных областных операционных, среди запаха дешевой хлорки и автоклавов, врач будет прятать свою пустоту за циничными, заученными улыбками. Будет убеждать себя, что спасение чужих жизней искупает его собственные грехи.

Но Крид знал человеческую (и нечеловеческую) природу лучше, чем кто-либо на этой планете. Хирург не может не резать. Альфонсо — хищник, который посадил себя на цепь травоедов. Иллюзия нормальности, эта светлая, картонная советская жизнь среди обывателей, рано или поздно начнет его душить. Пустота внутри потребует настоящей пищи. Адреналина. Власти над жизнью и смертью. Того самого холодного, божественного превосходства, к которому его так заботливо приучил двадцать восьмой отдел.

Глава отдела плавно поднялся с кресла, поправляя манжеты безупречного костюма.

Он не собирался отправлять в Псков ликвидаторов или возвращать беглеца силой. Зачем портить такой роскошный, саморегулирующийся эксперимент? Когда этот день настанет, когда Змию станет тошнотворно скучно перебирать чужие аппендиксы, он сам, по собственной воле, вернется в Москву. Придет в Комитет не из мести, а потому, что только Крид сможет дать ему материал, достойный его гения.

У бессмертного было в запасе сколько угодно времени, чтобы дождаться возвращения своего лучшего пса. И до тех пор пусть мальчик поиграет в спасителя.

В просторной перевязочной стоял густой, почти осязаемый дух советской хирургии: едкая смесь хлорамина, спирта и тяжелого, дегтярного запаха мази Вишневского. Холодное мартовское солнце било сквозь высокие окна, выхватывая сверкающую никелированную сталь стерилизаторов и белую эмаль шкафов.

На застеленной медицинской клеенкой кушетке, тяжело дыша и вцепившись побелевшими пальцами в железный край, лежал путевой обходчик. Грубая, пропитанная мазутом штанина была задрана, обнажая глубокую рваную рану на голени, края которой уже начали приобретать багрово-синюшный оттенок воспаления.

У столика с инструментами суетился интерн Петя Рыжиков. Под белым колпаком на лбу юноши выступила крупная испарина. Лопоухий паренек лязгал корнцангом о край почкообразного лотка, пытаясь ухватить стерильную салфетку, но руки предательски дрожали.

Альфонсо стоял у окна, скрестив руки на груди. Безупречно выглаженный халат сидел на нем как броня. Фиалковые глаза хирурга оставались пугающе холодными, сканирующими. Блондин намеренно не вмешивался, позволяя молодому специалисту дойти до точки кипения. В медицине, как и в выживании, жалость была худшим, смертельным советчиком.

— Петр, — голос доктора прозвучал негромко, но Рыжиков вздрогнул так, что едва не уронил инструмент на кафельный пол. — Если вы продолжите вибрировать с такой частотой, мы сможем использовать вас вместо аппарата УВЧ.

Пациент на кушетке нервно хмыкнул, но тут же со свистом втянул воздух сквозь зубы от спазма боли.

— Альфонсо Исаевич, я… тут края раны сильно инфицированы, — забормотал интерн, отчаянно краснея, на лбу пульсировала жилка. — Обильный гнойный экссудат. Я боюсь задеть здоровые ткани при глубокой санации. Больно же ему…

Змий плавно, текучим кошачьим шагом оттолкнулся от подоконника. Отстранил парня легким, но непререкаемым движением плеча. Врач не стал повышать голос. Москвич просто переключился в свой привычный, машинный режим, где не существовало эмпатии — только анатомические атласы, алгоритмы и холодный расчет.