Огромный сибирский волкодав лежал на том же самом месте, в углу на рассыпанном песке. За прошедшие часы состояние химеры катастрофически ухудшилось. Дыхание зверя превратилось в прерывистый, булькающий влажный хрип. Могучая грудная клетка вздымалась судорожно и аритмично. Из пасти непрерывной струйкой текла густая, вязкая слюна, смешанная с сукровицей от прокушенного в припадках боли языка.

Услышав звук открывшейся двери, животное с мучительным, лязгающим звуком титановых скоб приподняло массивную голову.

Альфонсо подошел ближе и молча опустился на колени прямо в песок, поставив металлический лоток рядом с собой. Он посмотрел в глаза химеры. Цвет старого, остывшего пепла. Никакой агрессии. Лишь запредельная, выжигающая нейроны мука и абсолютное, кристально ясное понимание происходящего. Ветеран, запертый в этом мохнатом саркофаге, знал, зачем пришел человек в черном костюме.

Волкодав сделал над собой немыслимое усилие. Мышцы на плечах зверя бугрились, дрожа от перенапряжения. Он вытянул правую переднюю лапу, погрузив толстые, черные когти в ровный слой речного песка.

Змиенко замер, не смея пошевелиться, словно свидетель величайшего и самого страшного таинства.

Коготь с пугающей, медленной неотвратимостью вывел на песке первую букву. Глубокую, неровную, вырванную из самого центра угасающего человеческого сознания.

«У».

Пес тяжело выдохнул, из его ноздрей вырвалось облачко кровавого пара. Лапа дрогнула, прочертив полукруг.

«Б».

Алфонсо почувствовал, как к горлу подкатывает жесткий, удушливый ком. Гениальный врач, привыкший к самым отвратительным физиологическим зрелищам, сейчас с трудом сдерживал предательскую влагу на глазах. Старый танкист, прошедший войну, лишенный права на спокойную смерть от рака, сейчас отдавал свой последний, самый страшный приказ. Он просил о демобилизации.

Когти вычертили еще две вертикальные линии, соединенные перекладинами.

«Е».

«Й».

УБЕЙ.

Лапа волкодава бессильно рухнула на песок, смазав край последней буквы. Зверь положил тяжелую морду поверх выцарапанного слова, закрыв глаза. Он сделал всё, что мог. Он передал приказ.

— Приказ принят, командир, — голос Змиенко прозвучал неестественно низко, вибрируя от сдерживаемой скорби. В этой глухой бетонной камере слова прозвучали как воинская клятва.

Альфонсо взял шприц. Его длинные, чуткие пальцы, привыкшие спасать жизни, не дрогнули ни на миллиметр. Врач бережно, с величайшей осторожностью, чтобы не причинить лишней боли, нащупал прозрачную пластиковую магистраль капельницы, уходящую в карболитовый коннектор на затылке химеры.

Он протер силиконовый порт спиртовой салфеткой. Запах чистого этанола резко ударил в нос, перебивая тяжелый мускусный дух вольера.

Алфонсо ввел длинную стальную иглу в порт.

Вторая рука хирурга — широкая, сильная и горячая — легла на загривок волкодава. Змиенко медленно, успокаивающе гладил жесткую шерсть, вбирая в себя дрожь истерзанного тела.

— Война окончена, солдат, — шептал Ал, склонившись к самому уху зверя. — Больше никаких окопов. Никаких боли и проводов. Ты возвращаешься домой. К ней. Слышишь? Просто закрой глаза и спи. Я беру всё на себя. Отбой.

Большой палец хирурга мягко, с выверенной, неумолимой плавностью надавил на поршень. Прозрачный, смертоносный коктейль бесшумно устремился по трубке, попадая прямо в цереброспинальную жидкость и мгновенно разбегаясь по магистральным сосудам головного мозга.

Реакция последовала через пять секунд.

Тело волкодава резко, конвульсивно выгнулось. Титановые скобы на позвоночнике жалобно скрипнули в последний раз. А затем всё рухнуло. Мышечный каркас, до этого натянутый до предела постоянным болевым шоком, мгновенно обмяк, превратившись в тяжелую, безвольную массу.

Пронзительный, монотонный писк кардиомонитора разрезал тишину изолятора — сердце химеры остановилось.

Альфонсо не убрал руку. Он смотрел в лицо зверя. Глаза цвета пепла медленно стекленели, покрываясь мутной предсмертной поволокой. Но в их застывшем, неподвижном выражении больше не было скорби. Мучительная, рвущая синапсы война между человеком и животным наконец-то завершилась. Наступила абсолютная, благословенная, вечная тишина. Ветеран ушел.

Врач аккуратно извлек иглу из порта, положил пустой шприц в лоток.

Теперь предстояла вторая, не менее важная часть работы. Архитектура саботажа. Алфонсо подошел к стойке жизнеобеспечения. Пальцы быстро, с профессиональной точностью перещелкнули несколько тумблеров, искусственно задирая показатели внутричерепного давления в логах аппаратуры на последние пятнадцать минут. Он имитировал каскадный биологический сбой — стремительное отторжение чужеродных тканей, с которым не справились иммунодепрессанты.

Завтра утром московские мясники будут рвать на себе волосы, пытаясь понять, почему их гениальный паттерн разрушился. Виктор Крид будет в холодной, расчетливой ярости от потери ценного экземпляра. Но ни одна экспертиза, ни один биохимический анализ 1973 года не сможет доказать факт эвтаназии. Они найдут лишь признаки обширного инсульта, вызванного сенсорной перегрузкой.

Альфонсо Змиенко взял на свою душу страшный грех убийства. Но этот грех был легче пуха по сравнению с тем свинцовым ужасом, который ждал бы сотни людей, если бы проект Крида увенчался успехом.

Хирург поднялся с колен. Брюки его черного костюма были испачканы в песке и сукровице. Он посмотрел на бездыханную тушу гигантского зверя, лежащую в центре вольера. Когтистые лапы покоились на выцарапанных буквах, стирая их очертания.

Змиенко поднес правую руку к виску, отдавая короткую, сухую воинскую честь.

Врач развернулся и вышел из изолятора, с силой захлопнув за собой бронированную дверь. Глухой металлический лязг поставил окончательную, жирную точку в истории мыслящих химер. Проект был мертв.

Алфонсо шел по коридору минус третьего яруса, и его шаги звучали твердо и ритмично. Иллюзия покорности, в которую он так отчаянно пытался поверить в объятиях Софии, рассеялась как дым. Бархатный ошейник был сорван. В груди билось холодное, неумолимое сердце палача, который точно знал: он не сможет спасти всех узников этого бункера. Но он сможет отрубить голову бессмертному змею, который этот ад создал.

Рука хирурга машинально скользнула к нагрудному карману, нащупывая сквозь плотную ткань успокаивающую, холодную тяжесть стилета с некрозом. Время Бога Двадцать восьмого отдела неумолимо истекало.

Июльское утро тысяча девятьсот семьдесят третьего года ворвалось в Псков не робким, прозрачным светом, а густым, слепящим потоком расплавленного золота. Солнце заливало комнату сквозь распахнутые настежь створки окна, принося с собой запахи нагретой за ночь тополиной листвы, влажного после поливальных машин асфальта и той звенящей, беззаботной летней свободы, которая бывает только в провинциальных городах ранним воскресным утром.

Альфонсо открыл глаза.

Пробуждение хирурга, годами выдрессированного подрываться от малейшего шороха, от звука тормозящих у подъезда шин или от собственного сбитого дыхания после очередного кошмара, в это утро было иным. Змиенко вынырнул из глубокого, исцеляющего сна без единого вздрагивания. Пульс бился ровно, размеренно, как тяжелый маятник старинных напольных часов. Мышцы, обычно стянутые стальным корсетом постоянного, фонового ожидания удара, сейчас были расслаблены, налиты приятной, тяжелой истомой.

Он лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел на то, как в широком солнечном луче, наискосок пересекающем спальню, медленно, гипнотически танцуют крошечные пылинки.

Внутри него царила абсолютная, кристально чистая, пугающая в своем совершенстве тишина.

Страх исчез. Выгорел дотла, оставив после себя лишь холодный, расчетливый прагматизм хищника, который наконец-то нащупал сонную артерию своего врага. Там, в кармане пиджака, висящего на спинке стула, покоился вороненый кинетический стилет. Восемь кубиков абсолютного некроза. Жидкий распад, способный сожрать бессмертие Виктора Крида, превратив всемогущего куратора Двадцать восьмого отдела в дымящуюся лужу органической слизи.