Врач положил ладонь на рубильник. На его губах заиграла легкая, хищная полуулыбка трикстера.

Щелчок.

По лаборатории минус восьмого яруса разнесся ровный, высокий свист турбины. Кровь хлынула по прозрачным трубкам. Змиенко не стал мелочиться, мгновенно выкрутив реостат стендового симулятора плутониевой батареи на максимум.

Давление на осциллографе подскочило до ста восьмидесяти миллиметров ртутного столба. Насос перекачивал восемь литров в минуту — экстремальная физическая нагрузка, режим выживания.

Прошла минута. Десять. Сорок минут непрерывного, жесточайшего гидродинамического стресса.

Врач зачерпнул образец плазмы и поместил его под объектив спектрофотометра, замеряя уровень свободного гемоглобина. Цифры на табло замерли в пределах абсолютной, недосягаемой физиологической нормы.

Гемолиз был равен нулю.

Клетки крови скользили по углеродному зеркалу ротора, отскакивая от него, не разрушая своих мембран. Тромбоциты игнорировали чужеродный материал, не запуская каскад коагуляции. Физическая химия одержала безоговорочную, тотальную победу над смертью. Африканский диктатор получил свой вечный двигатель.

Тяжелая гермодверь лаборатории бесшумно ушла в стену.

Виктор Крид переступил порог, остановившись в нескольких шагах от стенда. Бессмертный куратор, заложив руки за спину, долго и внимательно смотрел на прозрачный резервуар, в котором бурлила, но не разрушалась здоровая, темная кровь, гонимая невидимым черным сердцем.

Затем его выцветшие глаза медленно поднялись на хирурга.

Альфонсо Змиенко стоял у стола, опираясь на него обеими руками. Он скинул тяжелый свинцовый фартук, оставшись в безупречно белом хирургическом костюме. Выпрямив спину, врач встретил взгляд бога подземелья ослепительной, холодной, дьявольски уверенной улыбкой. В нем не было ни капли вчерашней хандры, ни следа той вымороженной скорби, что заставляла его глушить водку в кабинете куратора.

— Идеальная гемодинамика, Виктор, — голос Ала прозвучал сочно, бархатно, с легкой, снисходительной издевкой гения, который только что подчинил себе материю. — Пиролитический углерод. Атомарная решетка, обманывающая биологию. Африканский континент может спать спокойно. Ваш полковник Мбаса переживет всех своих врагов, и единственное, что убьет его в финале — это период полураспада плутония.

Крид подошел ближе, вглядываясь в показания осциллографа. Лицо демиурга Двадцать восьмого отдела оставалось непроницаемым, но в глубине его зрачков мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее уважение.

— Вы превзошли собственные чертежи, доктор Змиенко, — сухо констатировал бессмертный, переводя взгляд с работающего насоса на сияющего, хищного трикстера. — Комитет оценит этот триумф. Вы создали механизм, который отказывается умирать.

— Я создал механизм, который делает то, что ему приказывают, — легко парировал хирург, скрестив руки на груди. — Металл оказался честнее плоти. Нужно было лишь подобрать правильные ингредиенты и заставить их образовать нужные ковалентные связи на макроуровне.

Альфонсо улыбался, глядя прямо в блекло-голубые глаза Виктора. Он играл свою роль с гениальной самоотдачей.

Куратор видел перед собой блестящего, высокомерного механика, опьяненного собственной властью над титаном и кровью. Крид видел лишь выполненный геополитический заказ.

Но бессмертный бог не знал главного. Он не знал, что, синтезируя углеродную броню для диктатора, Алфонсо досконально, на квантовом уровне изучил принципы блокировки клеточного взаимодействия. Тот самый математический и химический аппарат, который позволил хирургу защитить эритроциты от разрушения, теперь был развернут в обратную сторону.

В голове трикстера уже сложилась безупречная формула абсолютного нуля. Ингибитор, который заморозит регенерацию клеток самого Крида. Яд, который обманет генетическую память проклятия Одина так же легко, как пиролитический углерод обманул тромбоциты.

Оружие было практически готово. И палач, пряча смертный приговор за ослепительной профессиональной улыбкой, предвкушал момент, когда он введет этот яд в бессмертную вену.

— Подготовьте протоколы для транспортировки устройства, — распорядился куратор, разворачиваясь к выходу. — Операция по имплантации пройдет на нейтральной территории. Ваше присутствие там будет обязательным.

— Как скажете, Виктор. Я всегда готов довести свою хирургию до логического конца, — бархатный баритон Ала ударил ему в спину.

Дверь закрылась, оставив Змиенко наедине с гудящим стендом. Хирург подошел к резервуару с пульсирующей кровью, и его улыбка медленно трансформировалась в холодный, расчетливый оскал. Фигура на шахматной доске была проведена в ферзи.

Апрель ворвался в город запахом мокрого асфальта, оттаивающей земли и той первобытной, густой весенней лихорадкой, которая заставляет кровь циркулировать быстрее даже в самых изношенных сосудах.

В хирургическом отделении Псковской областной больницы царил привычный утренний хаос. Каталки скрипели колесиками по линолеуму, телефоны на посту дежурной медсестры надрывались от звонков из приемного покоя, а в воздухе висел плотный, щекочущий ноздри аромат хлорамина и свежесваренного кофе.

Альфонсо Змиенко стоял у панорамного окна в ординаторской, небрежно прислонившись плечом к раме. Его накрахмаленный халат сидел безупречно, подчеркивая широкие плечи и хищную, сухощавую фигуру. Врач медленно, с наслаждением пил обжигающий эспрессо из крошечной фарфоровой чашки. В его фиалковых глазах плясали холодные, ироничные искры.

Дверь распахнулась, впустив Игоря Олеговича Каца. Анестезиолог выглядел так, словно всю ночь разгружал вагоны с углем: шапочка сбилась набок, под глазами залегли глубокие тени.

— Альфонсо Исаевич, я официально требую прибавку к жалованью молоком за вредность, — простонал Кац, тяжело опускаясь на дерматиновый диван и вытягивая короткие ноги. — Эта ваша пациентка из шестой палаты… Марья Антоновна. У нее не желчный пузырь, а склад щебня. И пока вы там виртуозно играли скальпелем, я полтора часа боролся с ее экстрасистолией. У женщины сердце бьется в ритме синкопы!

Змиенко сделал изящный глоток, не отрывая взгляда от залитого солнцем больничного двора.

— Игорь Олегович, синкопа — это джаз. А джаз, как известно, требует импровизации, — баритон хирурга прозвучал бархатно, с легкой, обволакивающей издевкой. — Марья Антоновна в свои шестьдесят восемь лет обладает восхитительно устойчивой нервной системой. Она пережила эвакуацию, двух мужей-алкоголиков и хрущевскую оттепель. Ее миокард просто демонстрирует характер. Вам следовало добавить в коктейль чуть больше фентанила, чтобы она перестала спорить с вашей аппаратурой.

— Фентанила! — возмутился Кац, всплеснув пухлыми руками. — Да если бы я добавил фентанила, она бы запела «Интернационал» прямо на операционном столе!

Алфонсо повернулся к коллеге, и на его губах расцвела та самая ослепительная, дьявольски обаятельная улыбка трикстера.

— Признайтесь, Игорь Олегович, вы просто завидуете моей популярности в женском отделении, — врач поставил пустую чашку на подоконник. — К слову, я обещал зайти к ней на обход.

Он вышел из ординаторской, шагая по коридору с той плавной, текучей грацией, которая заставляла замолкать разговоры на сестринских постах. Змиенко знал, какое впечатление производит, и пользовался этим с холодной, математической точностью.

В палате номер шесть пахло кварцем и больничной мастикой. Марья Антоновна, грузная женщина с властным лицом бывшей заведующей складом, лежала под капельницей. Увидев входящего хирурга, она инстинктивно попыталась поправить растрепавшиеся седые волосы.

— Доброе утро, моя любимая пациентка, — Алфонсо подошел к кровати, взял ее пухлое запястье своими длинными, прохладными пальцами, нащупывая пульс. — Вы сегодня выглядите так, словно собираетесь не на перевязку, а на заседание обкома партии.

— Ох, Альфонсо Исаевич, скажете тоже, — женщина заметно зарделась, ее голос потерял командные нотки, превратившись в почти девичье воркование. — Всё болит, мочи нет. Как вы там… всё вычистили?