Он не окисляется. Он не имеет пор. Кровь будет скользить по нему, не цепляясь и не разрушаясь.

В глазах хирурга вспыхнул сумасшедший огонь победителя. Алфонсо только что нашел ключ к бессмертию для диктатора. Он схватил трубку внутреннего интеркома.

— Говорит Змиенко. Отдел снабжения? Мне нужна установка химического осаждения из газовой фазы. И баллоны с чистым метаном. Немедленно.

Бросив трубку, он посмотрел на окровавленный титановый ротор. Губы изогнулись в торжествующей усмешке. Когда мотор Мбасы будет готов, те же самые принципы химических связей помогут ему синтезировать идеальный яд для Виктора Крида. Партия переходила в эндшпиль.

Утро вторглось в квартиру резким, бескомпромиссным лучом мартовского солнца, прорезавшим щель между плотными шторами. В воздухе, где еще ночью бушевал первобытный, пропитанный феромонами и коньяком шторм, теперь пластырем висела ленивая, пыльная тишина, разбавленная ароматом свежесваренного кофе и сигаретного дыма.

Рита сидела на смятых, влажных простынях, обернув вокруг себя тяжелое шерстяное одеяло. Ее каштановые волосы растрепались, на бледной коже шеи и ключиц отчетливо багровели следы вчерашней, безжалостной хищной нежности. Девушка держала в одной руке дымящуюся сигарету, а в другой — свой неизменный блокнот.

Она смотрела на Альфонсо, который стоял у окна, небрежно накинув шелковый халат. Врач держал в руках чашку эспрессо. Его профиль в контровом свете казался высеченным из холодного, равнодушного мрамора.

Поэтесса попыталась найти в его позе хотя бы тень той обжигающей, отчаянной страсти, которая сжигала их ночью. Она искала послевкусие романтики, интимную близость двух душ, разделивших постель.

— «…И в этом холоде, где стынут зеркала, / Мы ищем пульс, но находим лишь золу», — тихо, с надрывом прочитала она строчки, набросанные карандашом всего десять минут назад. Девушка подняла на него свои пронзительные зеленые глаза. — Ты ведь понимаешь, о чем это, Ал? О той пустоте, которая наступает утром. Когда химия заканчивается, и ты остаешься один на один с тишиной.

Змиенко сделал небольшой глоток кофе, смакуя горечь арабики, и медленно повернулся к ней. На его тонких губах заиграла легкая, снисходительная полуулыбка трикстера, наблюдающего за забавным, но абсолютно предсказуемым поведением лабораторной мыши.

— Пустота, милая Рита, это не экзистенциальная проблема. Это просто физическое состояние объема, из которого откачали газ, — его баритон звучал ровно, бархатно и абсолютно безжалостно. — А то, что ты сейчас испытываешь — это классическое похмелье эндокринной системы. Ночью твой гипофиз щедро заливал кровь окситоцином и дофамином. Рецепторы были перегружены. Сейчас концентрация гормонов резко упала, и нервная система требует новой дозы, интерпретируя этот спад как «поэтическую тоску по золе».

Он подошел к кровати, забрал у нее сигарету, затянулся сам и выпустил струйку дыма прямо вверх, наблюдая, как она рассеивается в солнечном луче.

Девушка растерянно моргнула, инстинктивно натягивая одеяло выше груди. Этот хирургический цинизм, который вчера так возбуждал ее в полумраке кафе, при свете дня оказался пугающе холодным, как лезвие скальпеля, приложенное к обнаженной коже.

— Неужели ты совсем ничего не чувствуешь? — ее голос дрогнул, выдавая обиду. Она пыталась пробиться сквозь его броню, думая, что вчерашняя ночь дала ей на это право. — Ты смотрел на меня так, будто я… единственное, что имеет смысл. А сейчас ты разбираешь меня на гормоны, словно я кусок мяса на твоем операционном столе.

Алфонсо наклонился, опершись одной рукой о матрас рядом с ее бедром. Его фиалковые глаза оказались на одном уровне с ее зелеными. В них не было ни тени сожаления или нежности. Только кристально чистый, абсолютный прагматизм хищника, который уже сыт.

— Ты не кусок мяса, Рита. Ты — восхитительно сложный, эстетически безупречный биологический механизм, — он свободной рукой мягко, но властно провел по ее щеке, заправив прядь волос за ухо. Его прохладные пальцы скользнули по шее, задерживаясь на пульсирующей вене. — И я чувствую очень многое. Я чувствую, как бьется твое сердце. Я чувствую температуру твоего тела. Я чувствую, как расширяются твои зрачки, когда я прикасаюсь к тебе. Но я не путаю физиологическую реакцию с мистикой.

Врач выпрямился, возвращая дистанцию.

— Вчера нам обоим нужна была разрядка. Мы сбросили статическое напряжение. Наш симбиоз был идеальным, но он имеет свои четкие, термодинамические границы. Не пытайся искать в этом глубокий смысл или… привязанность. Привязанность — это патология, которая ведет к разрушению организма. А я предпочитаю сохранять свой организм в абсолютном порядке.

Рита сидела молча, глотая горький ком в горле. Она надеялась стать для него музой, спасительницей, которая отогреет его холодное сердце. Но перед ней стоял человек, который добровольно, с математической точностью вырезал из себя всё человеческое, заменив эмоции циничным расчетом. Он не был сломанным принцем из ее стихов. Он был абсолютным, ледяным манипулятором. И самое страшное заключалось в том, что его властная, безжалостная честность притягивала ее только сильнее.

— Ты сумасшедший, — выдохнула она, отводя взгляд. — Абсолютно, тотально сумасшедший.

— Я просто диагност, который не врет своим пациентам, — легко отозвался Змиенко. Он допил кофе, поставил чашку на тумбочку и направился к шкафу, чтобы достать чистую рубашку.

Для него эта сцена была уже закрыта. Интеллект трикстера переключился. Пока поэтесса боролась со своим уязвленным самолюбием, гениальный мозг хирурга проецировал на стены спальни совершенно иные образы. Он видел камеру химического осаждения из газовой фазы. Он видел, как молекулы метана, распадаясь при температуре в две тысячи градусов, оседают на титановом роторе, покрывая его черной, блестящей, абсолютно биоинертной броней пиролитического углерода.

Девушка в его постели была прекрасным, но уже отработанным катализатором. Впереди его ждал минус восьмой ярус. Там, в царстве гудящих трансформаторов, ему предстояло собрать плутониевый двигатель, который перекачает реки крови, не разрушив ни единого эритроцита, и выковать яд для бога, чье бессмертие затянулось на тысячи лет дольше положенного срока.

И эта мысль возбуждала Альфонсо куда сильнее, чем любые стихи из Магриба или тепло обнаженного женского тела.

В камере химического осаждения из газовой фазы бушевал строго контролируемый, локальный ад.

Сквозь толстое кварцевое стекло смотрового окна Альфонсо Змиенко наблюдал за тем, как физическая химия переписывает законы биологической уязвимости. Температура внутри вакуумного реактора достигла двух тысяч ста градусов Цельсия. В эту раскаленную бездну под строгим давлением подавался чистый метан. Углеводородный газ, соприкасаясь с невыносимым жаром, распадался на базовые ингредиенты, высвобождая свободные атомы углерода.

Эти атомы, подчиняясь строгой термодинамике, слой за слоем, ангстрем за ангстремом, оседали на вращающейся матрице титанового ротора, выстраиваясь в идеальную, гексагональную кристаллическую решетку.

Хирург стоял у пульта, не отрывая фиалковых глаз от ослепительного свечения. Его мозг, полностью очищенный от гормонального тумана прошлой ночи, работал с холодной, пугающей ясностью вычислительной машины.

Процесс осаждения завершился. Сработали системы экстренного охлаждения, сбрасывая температуру инертным аргоном.

Когда Змиенко извлек деталь из камеры, титановый ротор изменился до неузнаваемости. Металл покрылся антрацитово-черным, зеркально гладким панцирем пиролитического углерода. Ни единой микроскопической поры. Ни одного шероховатого микрометра на поверхности. Абсолютно биоинертная, непроницаемая броня, имитирующая свойства сосудистого эндотелия.

Алфонсо быстро, сноровистыми движениями пальцев собрал насос, интегрировав углеродный ротор в капсулу, и подключил армированные силиконовые магистрали к резервуару со свежей донорской кровью. Вязкая, темно-вишневая жидкость, содержащая миллионы хрупких эритроцитов и готовых к агрегации тромбоцитов, ждала своего приговора.