Исай Змиенко.

Тот самый непреклонный советский дипломат, блестящий аналитик и отец Альфонсо, которого Система, казалось бы, безжалостно стерла в лагерную пыль много лет назад.

Крид смотрел на умиротворенное, замороженное лицо старика. Куратор никогда не уничтожал ценные ресурсы без необходимости. Смерть Исая была блестящей иллюзией, разыгранной как по нотам, чтобы вылепить из его сына того самого гениального, полного ярости монстра со скальпелем, который сейчас резал плоть на минус шестом ярусе.

— Твой мальчик вырос, Исай, — тихо, обращаясь к мертвому, замерзшему стеклу, произнес Виктор. Дыхание бессмертного оседало на капсуле белым паром. — Он стал именно тем, кем я хотел его видеть. Идеальным инструментом. Он ненавидит меня достаточно сильно, чтобы не дрогнуть, и он достаточно гениален, чтобы создать то, что не смогла сделать природа.

Крид положил бледную ладонь на ледяной титан капсулы.

— Я держу тебя здесь не из сентиментальности. Ты — мой страховочный трос. Если Альфонсо когда-нибудь решит, что смерть его библиотекарши предпочтительнее работы на меня, я разбужу тебя. И он снова наденет ошейник, чтобы защитить своего отца. Но пока… спи. Твоя жертва скоро принесет плоды. Он почти готов меня убить. Я чувствую это.

Бессмертный отвернулся от капсулы, оставляя замороженного дипломата дожидаться своего часа в синеватом полумраке абсолютного холода, и шагнул обратно в лифт.

Когда Крид вернулся в кабинет, за панорамным окном уже начинал брезжить бледный, серый рассвет. Небо над Псковом наливалось свинцом, предвещая скорый снегопад.

Виктор подошел к столу. Бутылка бурбона была отставлена в сторону. На зеленом сукне, там, где ее оставил куратор, лежала адамантиевая пуля. Темный, сверхплотный кусок уральского чуда, призванный разрушать клеточную регенерацию.

Бессмертный взял пулю. Повертел ее в пальцах, ощущая неестественную тяжесть. Затем он поднял «Кольт Миротворец». Дверца барабана сухо щелкнула. Адамантий скользнул в камору. Щелчок. Барабан зафиксирован. Взведен тяжелый, хищный курок.

Виктор Крид подошел к окну, глядя на просыпающийся город. Лицо его было абсолютно спокойным, лишенным страха или сомнений. Только бесконечная, грызущая тоска человека, который опоздал на свой поезд на несколько тысячелетий.

Он медленно поднял руку с револьвером и приставил холодный, пахнущий оружейной смазкой ствол точно к правому виску.

— Valete, morituri, — негромко прошептал он в пустоту. Прощайте, обреченные на смерть.

Крид плавно, без рывка нажал на спуск.

Грохот выстрела в замкнутом пространстве кабинета с идеальной звукоизоляцией прозвучал как удар артиллерийского орудия.

Адамантиевая пуля, разогнанная пороховыми газами, проломила височную кость, прошила мозг насквозь, сминая нейронные связи в кровавую кашу, и застряла в противоположной стенке черепа, остановленная сверхпрочной костной тканью, плотность которой давно превышала человеческую. От гидродинамического удара левая часть лица куратора взорвалась фонтаном багровой крови, костных осколков и серого вещества, щедро оросив идеальное стекло окна.

Тело Виктора отбросило назад. Он рухнул на дубовый паркет, выронив дымящийся револьвер. Конечности забились в жутких, конвульсивных спазмах, выбивая каблуками дробь по дереву.

Секунда. Две. Три.

И затем проклятие Одина вступило в свои права.

Смерть, которая должна была стать абсолютной, захлебнулась в чудовищном биологическом ответе. Паркет вокруг головы Крида задымился от невыносимого жара, исходящего от регенерирующей плоти. Кровь, размазанная по стеклу, начала стремительно темнеть и сворачиваться.

Разорванное полушарие мозга кипело, выстраивая новые нейроны с пугающей, тошнотворной скоростью. Кости черепа с влажным хрустом сходились обратно, срастаясь в монолитный купол. Адамантиевая пуля, призванная остановить этот процесс, оказалась бессильна перед древней магией. Биомасса просто обволокла ее, изолировала в капсулу из сверхплотной ткани и с омерзительным, чавкающим звуком выдавила обратно через пулевой канал. Тяжелый кусок металла со звоном упал на паркет, покрытый густой сукровицей.

Спустя сорок две секунды судороги прекратились.

Виктор Крид со стоном открыл глаза. Левый зрачок, только что сформированный заново из месива клеток, еще секунду мутно плавал, фокусируясь на лепнине потолка, а затем стал кристально ясным.

Бессмертный медленно сел, стирая рукавом белоснежной, но теперь насквозь пропитанной кровью собачки розовую пену с губ. Он посмотрел на дымящуюся в луже крови адамантиевую пулю.

— С каждым разом засыпать всё сложнее, — с тихой, бесконечной досадой констатировал Крид, поднимаясь на ноги.

Тело ныло от фантомной боли, но было абсолютно целым. Ни шрама. Ни единого следа. Проклятие Одина не просто работало — оно крепло, адаптируясь к новым видам урона. Чудовищная регенерация перемалывала советскую металлургию так же легко, как тысячелетия назад перемалывала римские гладиусы.

Куратор подошел к окну и прижался лбом к холодному, испачканному его собственной кровью стеклу. Внизу, в утренней серости, суетились люди, не подозревая, что правитель этого города только что снова проиграл схватку за собственную смерть.

Вся надежда оставалась только на скальпель Альфонсо Змиенко. И Крид был готов подождать еще немного. Для вечности пара лет — это лишь краткий миг.

Минус третий ярус «Сектора-П» традиционно отводился под виварий. В отличие от операционных блоков, где пахло озоном и кровью, или лабораторий вооружений с их режущим духом оружейной смазки, здесь царила тяжелая, густая, первобытная атмосфера. Вентиляционные турбины гудели с надрывным воем, но даже мощнейшие немецкие фильтры не справлялись со специфическим, мускусным запахом тысяч запертых в клетках тел. Здесь пахло мокрой шерстью, едкой щелочью дезинфекторов, страхом и звериной мочой.

Альфонсо Змиенко шагал по гулкому сетчатому полу коридора. На нем был застегнутый на все пуговицы черный хирургический костюм, а в нагрудном кармане, невидимой, но ощутимой свинцовой тяжестью лежал кинетический стилет, заряженный ампулой с «Некрозом». Время убивать бога еще не пришло. Пока куратор был жив, Змий продолжал выполнять функции главного механика этой подземной скотобойни.

Сегодня его вызвали не для того, чтобы собирать киборгов. В сухой телефонограмме значилось: «Внеплановая инспекция. Объект „Верность“. Отклонение от заданных паттернов поведения».

Врач подошел к гермодвери особого, усиленного изолятора. За толстым, пуленепробиваемым стеклом находился просторный вольер, обшитый листами матовой стали. На полу, вместо привычного бетонного покрытия, был ровным слоем рассыпан крупный, очищенный речной песок — для амортизации суставов тяжелых животных.

Внутри находилась химера.

Ал остановился, привычным, сканирующим взглядом оценивая габариты существа. Это был колоссальных размеров сибирский волкодав, весом никак не меньше девяноста килограммов. Густая, жесткая шерсть цвета темного пепла стояла на загривке дыбом. Но внешний вид животного был изуродован грубой, небрежной советской биоинженерией.

Вдоль всего позвоночника собаки тянулся широкий выбритый рубец, стянутый массивными титановыми скобами. Из-под кожи на затылке выпирали черные карболитовые коннекторы, к которым тянулись прозрачные пластиковые трубки, непрерывно подающие тяжелые иммунодепрессанты и питательный раствор прямо в цереброспинальную жидкость. Черепная коробка была искусственно расширена и закрыта металлическими пластинами — туда, в собачий мозг, грубые мясники из смежного московского НИИ вживили гиппокамп и лобные доли человека.

Сухие сводки гласили, что донором выступил умирающий от неоперабельной саркомы генерал-лейтенант танковых войск. Комитет жаждал получить совершенную служебную собаку: зверя, обладающего инстинктами волкодава и тактическим, аналитическим мышлением опытного офицера.