Алфонсо рванул стилет на себя и отскочил на шаг назад, разрывая дистанцию. С острия сорвалась единственная, густая капля крови.

Виктор Крид замер. Улыбка на его лице застыла, превратившись в гротескную, гипсовую маску. Он не попытался схватиться за пробитое горло, не попытался выхватить оружие. Его водянистые глаза расширились, но в них плескался не страх. В них читалось колоссальное, почти детское изумление и… надежда.

Древний организм, привыкший за секунды заращивать пулевые ранения и регенерировать оторванные конечности, столкнулся с врагом, которого невозможно было вытолкнуть из мышечной ткани.

Чернота началась от раны на шее. Густая, пульсирующая паутина омертвения с пугающей скоростью метнулась вверх, по щеке, к виску, и вниз, под воротник белоснежной сорочки. Клеточные мембраны лопались, запуская цепную реакцию мгновенного, жидкого гниения.

Крид издал булькающий, влажный хрип. Его ноги подкосились. Демиург Двадцать восьмого отдела рухнул на колени прямо на дорогой дубовый паркет.

Ал стоял неподвижно, сжимая в руке окровавленный стилет, и смотрел на то, как энтропия берет реванш за тысячелетия обмана.

Процесс был хтоническим, чудовищным в своей стремительности. Кожа на лице куратора посерела, затем почернела и начала сползать влажными, дымящимися лоскутами, обнажая растворяющиеся лицевые кости. Глазные яблоки лопнули, вытекая из глазниц черным дегтем. Тело Крида билось в жесточайших конвульсиях, пока вирус пожирал нервные узлы. Дорогая импортная ткань костюма мгновенно пропиталась едкой, пузырящейся органической слизью.

Спустя пятнадцать секунд всё было кончено.

На месте, где только что стоял бессмертный бог «Сектора-П», осталась лишь бесформенная, дымящаяся лужа черной, едкой субстанции, в которой плавали обрывки проеденной кислотой ткани. Едкий, удушливый запах растворенной плоти заполнил кабинет, перебивая аромат дорогого табака и бурбона.

В идеальной, звукоизолированной тишине кабинета было слышно только тяжелое, прерывистое дыхание хирурга.

Альфонсо медленно опустил руку со стилетом. Внутри него, подобно натянутой струне, которая наконец-то лопнула, разливалось колоссальное, опустошающее облегчение. Узел был разрублен. Ошейник сорван. София, дядя Яша, замороженный в капсуле отец — все они были свободны. Яд сработал. Математика биохимии оказалась сильнее древней магии.

Хирург сделал глубокий вдох, готовясь развернуться и выйти из кабинета, чтобы навсегда покинуть этот бункер.

Но тишину разорвал звук.

Мягкий, влажный, ритмичный хлопок.

Тук-тук. Змиенко замер, словно пораженный молнией. Фиалковые глаза с ужасом сфокусировались на центре дымящейся черной лужи.

Слизь зашевелилась. Она не впитывалась в паркет и не испарялась. Она начала стягиваться к центру, нарушая все известные законы физики, словно ртуть, собирающаяся в единую каплю.

В самом эпицентре этого смоляного месива вспыхнул алый, пульсирующий комок.

Тук-тук. Это было сердце. Выстроенное заново, извлеченное из генетической памяти самой материи, оно билось прямо на полу, гоняя пока еще несуществующую кровь.

Ал сделал шаг назад, чувствуя, как по венам растекается ледяной, парализующий ужас. Его гениальный яд разрушил клетки, но проклятие Одина было записано не в ДНК. Оно было вшито в саму ткань мироздания, к которой был привязан этот человек. Природа потерпела сокрушительное поражение.

Прямо на глазах оцепеневшего хирурга из пульсирующего сердца начали выстреливать тонкие, фрактальные нити артерий и вен. Они сплетались в причудливую красную паутину. Следом, с влажным, хрустящим звуком, из черной слизи начали кристаллизоваться кости. Сначала позвоночный столб, вырастающий сегмент за сегментом, затем ребра, смыкающиеся вокруг беззащитного сердца прочной грудной клеткой.

Это было пугающе, тошнотворно и одновременно божественно красиво.

Мышечные волокна нарастали на костяк плотными, влажными пластами, сплетаясь в идеальную, анатомически безупречную мускулатуру. Черная слизь впитывалась обратно в это строящееся тело, служа строительным материалом. Последней сомкнулась кожа — бледная, чистая, лишенная малейших изъянов и шрамов.

Спустя минуту на паркете, среди остатков растворенной одежды, на коленях стоял абсолютно нагой, возрожденный Виктор Крид.

Бессмертный глубоко, с хрипом втянул воздух новыми легкими. Его грудная клетка расширилась. Он медленно открыл глаза. Блекло-голубая радужка была кристально чистой.

Альфонсо не мог пошевелиться. Стилет выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком покатился по дереву. Хирург смотрел на бога, который доказал свое право на этот титул. Иллюзия свободы, длившаяся всего минуту, обернулась самым страшным, абсолютным рабством. Его нечем было убить.

Крид не стал бросаться на своего убийцу. Он не закричал, не вызвал охрану.

Куратор медленно, плавно поднялся на ноги. Он стер с лица тонкую пленку околоплодной слизи, оставшуюся после регенерации. Взгляд бессмертного, обращенный на окаменевшего хирурга, был лишен гнева или торжества. В нем плескалась лишь бесконечная, сокрушительная, тысячелетняя тоска.

Виктор подошел к столу, налил себе бурбон в чистый бокал и сделал большой глоток, не обращая внимания на свою наготу.

— Опять не вышло, — голос Крида прозвучал глухо, надтреснуто, эхом отразившись от стен кабинета. Он тяжело, обреченно вздохнул, глядя на янтарную жидкость на дне хрустального рокса. — Какая досада, Ал. А ведь твой яд был поистине великолепен. Я даже успел почувствовать вкус небытия… буквально на секунду.

Крид повернулся к окну, за которым сияла фальшивая иллюзия соснового леса, и приложился лбом к холодному стеклу.

— «Время — это река, стремительный поток событий», — тихо произнес бессмертный, декламируя слова древнего императора так, словно слышал их из первоисточника. — «Лишь только нечто появилось, как оно уже проносится мимо, и на его место приносят другое, чтобы тотчас же унести и его».

Куратор усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что она могла бы отравить целое море.

— Марк Аврелий был оптимистом, Ал. Он верил, что эта река способна унести всё. Очистить русло. Но он ошибся. Река времени только омывает меня, не в силах сдвинуть этот проклятый камень с места.

Крид медленно повернул голову и посмотрел на уничтоженного, сломленного окончательно Змиенко.

— Подними свой скальпель, мой гениальный друг. Эксперимент не удался. Завтра вернемся к работе. У нас еще много дел на минус шестом ярусе.

План Альфонсо рухнул перед лицом истинного бессмертия, окончательно замкнув круг его рабства.

Сентябрь ворвался в Псков холодными, косыми дождями, смывая с улиц остатки летнего легкомыслия и загоняя горожан под серые своды зонтов. Деревья за окнами ординаторской стремительно теряли листву, обнажая черные, графичные ветви на фоне свинцового неба.

Для Альфонсо Змиенко смена сезонов не имела ни малейшего значения. Внутренний календарь хирурга навсегда остановился в той секунде, когда разорванное пулей из адамантия и растворенное «Некрозом» сердце бессмертного куратора забилось вновь на дубовом паркете.

Алфонсо был мертв. Физиологически его организм продолжал функционировать: легкие перекачивали кислород, сердце гнало кровь, а гениальные пальцы сжимали хирургические инструменты. Но та искра, та яростная, мятежная человечность, которая заставляла его бороться, ненавидеть и искать выход, погасла. Законы Природы, на которые он так уповал в споре с Леопольдом Сергеевичем, оказались бессильны перед проклятием Одина.

Выхода не существовало. Клетка была абсолютной.

И чтобы выжить в этом понимании, психика хирурга возвела идеальный, непроницаемый саркофаг. На свету, в белых коридорах областной клинической больницы, Альфонсо надевал маску. Маску настолько безупречную, блестящую и живую, что никто не мог разглядеть за ней гниющую пустоту.