Время ожидания вышло. Математика катастрофы требовала симметричного ответа. Природа жаждала восстановить энтропию. Виктор Крид должен умереть. Не через год. Не через месяц. А при первой же, математически идеальной возможности. Змий спустится в ад, и на этот раз он не вернется на поверхность до тех пор, пока бог этого ада не превратится в лужу черной, дымящейся слизи.

Возвращение в квартиру на четвертом этаже прошло как в глухом, вязком тумане. Рассвет еще только тронул серым пеплом крыши Пскова, когда ключ со скрипом провернулся в замке.

Альфонсо переступил порог. В прихожей пахло ластикой, старым паркетом и едва уловимым ароматом жасмина. Запах нормальной, безмятежной жизни ударил по обонятельным рецепторам хирурга с силой физического удара, контрастируя с въевшимся в поры кожи смрадом свернувшейся крови, горелого тротила и хлорамина.

Врач не стал зажигать свет. Двигаясь с бесшумной грацией измотанного, но предельно сконцентрированного хищника, он прошел в ванную комнату. Открыл кран на полную мощность. Ледяная вода ударила по фаянсу. Ал опустил руки под тугую струю, долго, с остервенением растирая кожу жестким куском хозяйственного мыла, словно пытаясь смыть не только больничную грязь, но и саму память о прошедших сутках.

Он плеснул ледяной водой в лицо. Капли скатились по запавшим щекам, остужая пульсирующий жар в висках. Из зеркала на него смотрел чужой человек. Лицо заострилось, скулы обтянуло пергаментной бледностью, а фиалковые глаза потемнели до цвета грозового неба. В них не осталось ни капли той утренней, залитой солнцем нежности. Там стыла абсолютная, математически выверенная готовность к убийству.

Вытерев лицо жестким махровым полотенцем, хирург прошел в спальню.

София спала. Девушка свернулась под легким одеялом, подложив ладонь под щеку. Ее дыхание было глубоким и ровным, грудная клетка ритмично, спокойно вздымалась. Она не знала о разорванных в клочья вагонах на окраине города. Не знала о людях в серых плащах, забирающих куски мяса из реанимации. Ее мир, защищенный невидимым куполом Двадцать восьмого отдела, оставался нетронутым.

Альфонсо замер у изножья кровати.

Мужчина смотрел на хрупкую, пульсирующую линию ее сонной артерии под тонкой кожей. Ради того, чтобы эта кровь продолжала бежать по венам, он когда-то добровольно надел ошейник. Но вчерашняя математика катастрофы доказала: ошейник не защищает от хозяина, которому внезапно потребовалась массовая жертва.

Пальцы хирурга медленно, почти невесомо коснулись разметавшихся по подушке темных волос. Одно мимолетное, призрачное прикосновение. Он не стал ее будить. Слова сейчас были бессмысленны и опасны. Любое прощание несет в себе яд сомнения, а гениальному палачу сомнения противопоказаны.

Змиенко бесшумно отступил в прихожую.

На спинке стула висел вычищенный, отутюженный черный костюм — униформа для спусков в ад. Врач снял с вешалки вчерашний пиджак. Его руки безошибочно нащупали скрытый во внутренней подкладке прорезиненный чехол.

Холодный, матовый карбид вольфрама лег в ладонь. Альфонсо извлек кинетический стилет на тусклый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь окно. Длина — пятнадцать сантиметров. Идеальный баланс. Рифленая рукоять привычно легла в хват. Большой палец мягко, проверяя ход, лег на гашетку пневматического поршня.

Внутри рукояти, в герметичной ампуле, ждал своего часа «Некроз». Черная, пожирающая саму концепцию регенерации жидкость. Алфонсо знал каждый ингредиент этого яда, каждый скрученный в спираль белок инвертированного ретровируса. Это было совершенное оружие судного дня, созданное хирургом для бога, который разучился умирать.

Врач убрал стилет в потайной карман черного бункерного пиджака. Оружие скользнуло к самому сердцу, слившись с телом в единый биомеханический механизм.

Спустя час глухой, лишенный опознавательных знаков УАЗ уже вез его по пустынному, предрассветному шоссе в сторону лесного массива.

Спуск на минус первый ярус «Сектора-П» сопровождался привычной, тяжелой физиологией. Кабина промышленного лифта с гулом рухнула в бетонную шахту. Перепад давления болезненно ударил по барабанным перепонкам, заставив рефлекторно сглотнуть. В нос ударил спертый, перегнанный через промышленные фильтры воздух, пахнущий озоном, оружейной смазкой и застарелым электричеством.

Двери разъехались.

Алфонсо шагнул в ярко освещенный коридор. Лицо хирурга окончательно окаменело, превратившись в безупречную маску покорного, незаменимого академика. Ни один мускул не выдавал тяжести вольфрама под левым лацканом.

Навстречу ему, чеканя шаг по металлическому настилу, уже двигался дежурный офицер в глухой черной форме.

— Альфонсо Исаевич. Куратор ожидает вас в своем кабинете. Немедленно.

Змий коротко кивнул. Внутри него не дрогнула ни одна струна. Всё шло именно так, как должно было идти. Виктор Крид, насладившись кровавой жатвой на железнодорожных путях и получив свои заветные объекты из четвертого вагона, жаждал увидеть главного механика, чтобы раздать новые, чудовищные вводные.

Путь до массивных дубовых дверей кабинета занял ровно сорок секунд. Сорок секунд, в течение которых хирург прокручивал в голове анатомию шеи бессмертного. Яремная вена. Сонная артерия. Угол удара — снизу вверх, обходя ключицу. Глубина проникновения лезвия — четыре сантиметра, чтобы гарантированно вскрыть сосуд перед впрыском яда.

Двери бесшумно поддались.

Кабинет встретил Змиенко привычным контрастом роскоши и подземелья. В воздухе висел сладковатый аромат дорогого американского бурбона и табака.

Виктор Крид стоял спиной ко входу, у огромного панорамного окна, которое транслировало не настоящий Псков, а искусно смоделированную, успокаивающую иллюзию соснового леса. На бессмертном была белоснежная, безупречно выглаженная сорочка. Руки заложены за спину.

— Ты выглядишь уставшим, Ал, — голос куратора прозвучал ровно, с той легкой, снисходительной ноткой, с которой хозяин обращается к хорошо поработавшему псу. Крид не обернулся. — Говорят, вчера в областной больнице был тяжелый день. Много… непредвиденного хирургического брака.

Альфонсо остановился в трех шагах от спины демиурга. Дистанция атаки.

Врач медленно, совершенно беззвучно опустил правую руку. Пальцы скользнули под борт пиджака, ложась на холодную, рифленую рукоять вольфрамового стилета. Пульс хирурга замедлился, став тяжелым и гулким, как удары кузнечного молота.

— Вы прекрасно знаете, что это был не брак, Виктор, — бархатный баритон Ала прозвучал смертельно спокойно, словно констатируя факт на медицинской конференции. — Это была бойня. Триста человек. Ради чего? Ради нескольких кусков мяса из четвертого вагона?

Крид тихо, сухо рассмеялся. Бессмертный медленно начал поворачиваться к своему хирургу, всё еще держа руки за спиной.

Пальцы Ала сжались на рукояти. Большой палец лег на гашетку. Мускулы ног напряглись, превращаясь в сжатую стальную пружину.

Идеальный момент настал.

Виктор Крид поворачивался медленно, с вальяжной грацией абсолютного хозяина положения. На губах бессмертного играла снисходительная полуулыбка, а блекло-голубые глаза уже готовы были вонзиться в лицо хирурга очередным приказом.

Он не успел.

Движение Альфонсо было лишено человеческой инерции. Это был бросок кобры, выверенный тысячами часов работы над анатомическими атласами и отточенный яростью. Никакого замаха. Никакой театральности. Черный рукав пиджака скользнул в воздухе смазанной тенью.

Холодный, матовый стилет из карбида вольфрама вошел в шею куратора с пугающей, почти маслянистой легкостью. Лезвие скользнуло точно над ключицей, филигранно минуя хрящевые кольца трахеи, и безошибочно вскрыло магистральный узел: сонную артерию и яремную вену одновременно.

В ту же долю секунды большой палец хирурга с хрустом вдавил рифленую гашетку.

Пневматический поршень, скрытый в рукояти, издал короткий, сухой щелчок. Восемь кубиков концентрированного, абсолютного «Некроза» — инвертированного вируса, помноженного на мощнейший антикоагулянт, — под колоссальным давлением ударили прямо в кровеносную систему Крида. Заряд ушел прямо к сердцу, чтобы оттуда с первым же систолическим выбросом разлететься по всему бессмертному организму.