Он подошел к панорамному окну, глядя на спящий Псков. Город мерцал внизу идеальными, ровными линиями новых ртутных фонарей. Нигде не было ни темного пятна, ни перегоревшей лампочки.

Сделав еще один бессмысленный глоток, Крид свободной рукой снял с полки книгу. Тяжелый томик в переплете из телячьей кожи, изданный в Лейпциге в конце девятнадцатого века. Страницы были шершавыми, с неровными краями, пахнущими типографской краской и сухой пылью столетий.

Иоганн Вольфганг фон Гёте. «Фауст». Первая часть. Трагедия.

Куратор не нуждался в переводах Пастернака или Лозинского. Он читал готический немецкий шрифт «фрактуру» так же легко, как сводки КГБ, скользя блекло-голубыми глазами по витиеватым строкам.

'Ich bin der Geist, der stets verneint!

Und das mit Recht; denn alles, was entsteht,

Ist wert, dass es zugrunde geht…'

(Я — дух, всегда привыкший отрицать! И с основаньем: ничего не надо. Нет в мире вещи, стоящей пощады…)

Губы Виктора тронула едва заметная, сухая, как шелест пергамента, усмешка. Он захлопнул книгу с глухим звуком, нарушившим стерильную тишину кабинета.

— Какая пошлая, экзальтированная театральщина, — негромко произнес Крид, обращаясь к ночному городу за окном. В его голосе звучало искреннее, интеллектуальное разочарование. — Уничтожать то, что создано… Мелкое вредительство обиженного клерка, а не работа творца.

Виктор поставил недопитый бокал с виски на подоконник. Мефистофель Гёте казался ему суетливым фигляром. Искушать старого дурака Фауста молодостью, похотью и дешевыми кабацкими фокусами? Подписывать договоры кровью, оставляя запах серы и сжигая всё дотла в финале? Это было так нерационально. Так по-человечески глупо.

Крид посмотрел в ту сторону, где за кварталами спящих хрущевок, в одной из маленьких, уютных квартир сейчас спал Альфонсо Змиенко. Его личный, гениальный Фауст.

— Наша сделка куда изящнее, герр Гёте, — прошептал куратор, и в его блеклых глазах на секунду вспыхнуло отражение уличных фонарей. — Я не покупал его душу за дешевые пороки. Я купил ее за самое светлое, что есть в вашем убогом человеческом репертуаре. За любовь. За покой. За безопасность.

Виктор провел идеально чистым пальцем по стеклу окна.

— Я не предлагал ему разрушение. Я построил для него этот идеальный город. Я обеспечил его женщину теплом и едой. Я дал его старику спокойную старость. Я создал абсолютный, сияющий рай на поверхности… чтобы он сам, добровольно, спускался для меня в ад по выходным.

Договор Двадцать восьмого отдела был лишен мистики. В нем не было крови на пергаменте, потому что кровь лилась на хромированные столы операционных. Это была симметричная, экономически безупречная сделка, где свет и тьма находились в идеальном, взаимовыгодном симбиозе. Крид не был духом, который отрицает. Он был архитектором, который упорядочивает.

И пока Альфонсо думает, что спасает этот город своими руками в бункере, город будет цвести. А бункер — производить монстров, которые обеспечат этому миру новый, железный порядок.

Виктор Крид отошел от окна, вернулся к столу и открыл следующую папку — чертежи новых систем гидропоники для нижних ярусов «Сектора-П». Работа демиурга никогда не заканчивалась. Псков должен проснуться в идеальной чистоте, чтобы вечером в пятницу скальпель снова опустился на плоть.

Зима тысяча девятьсот семьдесят третьего года легла на Псков не яростными метелями, а тяжелым, царственным, глушащим все звуки пуховым одеялом. Снег шел третьи сутки — крупные, мохнатые хлопья медленно, гипнотически кружили в свете новых ртутных фонарей, превращая индустриальный, перестроенный городок в декорацию к рождественской сказке.

В квартире на четвертом этаже царил густой, обволакивающий полумрак и та невероятная, звенящая тишина, которая бывает только ранним воскресным утром, когда весь мир еще спит.

Альфонсо проснулся задолго до рассвета. Внутренние биологические часы хирурга, намертво сбитые ночными сменами и подземельями, не позволяли спать долго. Но сегодня врач не вскочил с колотящимся сердцем, лихорадочно сканируя тени в углах спальни. Впервые за многие месяцы его мышцы были абсолютно расслаблены.

Змий лежал на спине, заложив одну руку за голову, и слушал мерное, тихое дыхание Софии. Девушка спала, уютно свернувшись клубком и уткнувшись лицом в его горячее плечо. Ее темные волосы разметались по белой наволочке, источая тонкий, едва уловимый аромат жасмина и чистого белья.

Мужчина медленно, стараясь не разбудить женщину, повернул голову. За окном, сквозь морозные узоры на стекле, виднелся спящий город. Батареи центрального отопления, замененные во всем квартале прошлой осенью по негласному распоряжению обкома, дышали сухим, ровным жаром. В квартире было тепло до одури.

Альфонсо перевел взгляд на свои запястья. Багровые химические ожоги от перфторуглерода давно сошли, оставив лишь гладкую, обновленную кожу. В прошлую пятницу, когда Ал спустился в шлюз «Сектора-П», он обнаружил в своем личном шкафчике тяжелую стеклянную банку с густой, пахнущей прополисом швейцарской мазью. Виктор Крид не оставлял записок. Куратор просто молча устранял любые дефекты, которые могли бы омрачить жизнь его лучшего инструмента. И мазь сработала идеально.

Врач осторожно высвободил руку из-под тяжести теплого одеяла, бережно переложил голову Софии на подушку и бесшумно, как тень, поднялся с кровати.

Пол на кухне чуть поскрипывал под босыми ногами. Ал не стал включать верхний свет, ограничившись тусклым желтым бра над обеденным столом. Хирург подошел к кухонному шкафчику и достал оттуда предмет, который выглядел в советской хрущевке абсолютным, кричащим инородным телом — тяжелую жестяную банку с золотым тиснением на непонятном языке. Внутри, в герметичной фольге, хранились зерна стопроцентной колумбийской арабики глубокой обжарки.

Этот кофе появился у них две недели назад. Змиенко просто нашел неприметный картонный сверток на коврике у входной двери. Ни штемпелей, ни обратного адреса. Только запах немыслимой роскоши, пробивающийся сквозь крафт-бумагу.

Альфонсо засыпал горсть маслянистых, темных зерен в медную ручную мельницу. Рукоятка пришла в движение с приятным, хрустящим сопротивлением. Кухню мгновенно заполнил густой, плотный, дурманящий аромат шоколада, орехов и терпкой горечи. Это был запах сытой, безопасной жизни, запах элиты, отгороженной от вечного дефицита невидимой стеной.

Змий механически крутил ручку мельницы, глядя на осыпающийся в деревянный ящичек кофейный порошок. Мужчина поймал себя на мысли, от которой еще полгода назад ему захотелось бы пустить себе пулю в висок.

Он привык.

Более того, он начал испытывать страшную, глухую благодарность.

Виктор Крид оказался гениальным дрессировщиком. Куратор понял, что сломать Альфонсо пытками или страхом невозможно — Змий лишь ожесточится и перегрызет поводок. Поэтому Крид задушил его шелком. Сияющий, стерильный Псков, где к Софии не смел подойти ни один пьяный хулиган. Безупречное снабжение. Идеальные условия работы в областной больнице.

Всемогущая рука Двадцать восьмого отдела больше не сжимала горло Ала когтистой лапой. Она мягко, бережно гладила его по голове.

Да, по выходным эта рука сталкивала хирурга в бетонный ад, заставляя перешивать мутантов и киборгов. Но когда лифт поднимался на поверхность, Ал возвращался в идеальный, вылизанный до блеска рай. И хирург сломался. Память о расстрелянной Вике, о сгинувшем отце — всё это подернулось мутной пленкой, затянулось рубцовой тканью. Прошлое было мертво, а София дышала прямо сейчас, за стеной. И ради ее ровного, спокойного дыхания Альфонсо согласился носить свой бархатный ошейник, добровольно затягивая ремешок.

Турка на плите тихо зашипела, кофейная пена густой ореховой шапкой поднялась к самым краям меди. Змиенко ловко снял турку с огня, не пролив ни капли.

Позади раздался тихий шорох.