Ал обернулся. В дверном проеме кухни стояла София. Девушка проснулась, не обнаружив его рядом, и вышла на запах. На ней была накинута широкая, мужская фланелевая рубашка Ала, доходящая ей до середины бедра. Рукава были небрежно закатаны, обнажая тонкие, хрупкие запястья. Темные волосы, взлохмаченные после сна, падали на лицо, а коньячные глаза щурились от света лампы.

Она выглядела такой домашней, такой уязвимой и такой безоговорочно его, что у хирурга перехватило дыхание.

— Вы опять колдуете, Ал, — голос Сони был хрипловатым со сна, тягучим и теплым, как расплавленный мед. Она подошла ближе, зябко кутаясь в полы его рубашки, и встала вплотную к мужчине. — Этот запах… Я каждый раз думаю, что это сон, и сейчас проснусь, а в чашке снова ячменный суррогат.

Альфонсо не ответил. Он поставил горячую турку на деревянную подставку и просто обнял женщину. Его большие, сильные руки, привыкшие держать скальпель и костные кусачки, обхватили ее тонкую талию. Змий привлек Софию к себе, чувствуя сквозь тонкую фланель жар ее тела.

Она доверчиво уткнулась носом в его ключицу, обнимая его за шею. Девушка глубоко, с наслаждением вдохнула запах кофе, смешанный с естественным, чистым запахом кожи ее мужчины.

— Доброе утро, Софья, — бархатисто, низко прошептал Ал, зарываясь лицом в ее волосы.

Хирург скользнул ладонью по ее спине, наслаждаясь каждым изгибом, каждой линией. Тактильный голод, вечно преследующий его после стерильности операционных, сейчас утолялся этой живой, пульсирующей нежностью. Он целовал ее висок, скулу, медленно спускаясь к уголку губ. София ответила на поцелуй — мягко, сонно, но с такой безграничной, всепоглощающей преданностью, что весь остальной мир за окном окончательно перестал существовать.

Прямо сейчас, на этой тесной кухне, залитой ароматом элитной арабики, Альфонсо Змиенко капитулировал окончательно. Он закрыл глаза, впитывая тепло женских губ, и признался себе: Крид победил. Дьявол выиграл партию. Потому что Ал ни за что на свете, ни ради каких высших идеалов или мести не отдаст этот зимний утренний покой. Он будет резать, вшивать титан и собирать големов для Комитета столько, сколько потребуется. Лишь бы эта фланелевая рубашка на ее плечах продолжала пахнуть домом, а не кровью.

И эта покорность на вкус была как дорогой, горький кофе — обжигающая, элитарная и абсолютно необратимая.

Понедельник начался с ослепительного, режущего глаза зимнего солнца. Альфонсо шагал по расчищенным до самого асфальта дорожкам больничного двора, и снег под его ботинками издавал сухой, крахмальный хруст.

Внешне старинный корпус областной клинической больницы из красного кирпича остался прежним. Но стоило Змиенко переступить порог, как он мгновенно, кожей ощутил невидимое, подавляющее присутствие Виктора Крида. Система переварила провинциальную нищету и выплюнула ее за ненадобностью.

Воздух был легким, пропущенным через скрытые фильтры, и благоухал свежестью дорогих западногерманских дезинфекторов с хвойной отдушкой. Выщербленный линолеум уступил место безупречному, матовому керамограниту. Вместо скрипучих, дребезжащих каталок с ржавыми колесами вдоль стен стояли бесшумные финские функциональные кровати на пневмоприводах.

Альфонсо снял драповое пальто в ординаторской. Здесь тоже всё изменилось. Никаких продавленных диванов и расшатанных стульев — строгая, эргономичная мебель, новые шкафы для картотеки и даже новенький японский холодильник в углу, забитый дефицитными сыворотками.

Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула Нина Васильевна. Старшая операционная сестра, обычно суровая и вечно уставшая от нехватки бинтов и необходимости часами кипятить многоразовые шприцы, сегодня выглядела помолодевшей лет на десять. На ней был не застиранный марлевый колпак, а одноразовая, идеально сидящая шапочка из тонкого импортного спанбонда.

— Альфонсо Исаевич, доброе утро, — ее голос, обычно строгий, сейчас звенел от тщательно сдерживаемого, почти благоговейного восторга. — Вы просили подготовить третью операционную для экстренного. Рабочий с нового химического комбината. Сорвался с лесов, множественные травмы, разрыв селезенки, оскольчатый перелом таза с повреждением подвздошной артерии.

— Кровопотеря? — Ал мгновенно переключился в рабочий режим, застегивая пуговицы белоснежного, хрустящего от крахмала халата.

— Около полутора литров. Но Игорь Олегович уже подключил инфузию. Он там… — Нина Васильевна замялась, на ее щеках проступил румянец. — Он там плачет от счастья над новым аппаратом наркоза.

Уголки губ Змиенко едва заметно дрогнули в подобии улыбки. Он кивнул и уверенным, чеканящим шагом направился в оперблок.

В предоперационной Ал привычно открыл кран локтевого смесителя. Из блестящего хромом гусака ударила тугая струя воды идеальной температуры. Хирург выдавил на щетку жидкое бактерицидное мыло — не ту едкую, разъедающую кожу щелочь из бункера «Сектора-П», а мягкую, густую пену, не оставляющую после себя химических ожогов.

Намыливая руки до локтей, Змий смотрел на свое отражение в зеркале над раковиной. Глаза были спокойными. Никакого загнанного ужаса, никакого отчаяния. Внутри него разливалось холодное, кристально чистое предвкушение работы. Это было то самое чувство абсолютной власти, которое куратор так виртуозно в нем взращивал.

Лязгнула стеклянная маятниковая дверь. Альфонсо шагнул в операционный зал, держа вымытые руки перед грудью.

Помещение было похоже на декорацию к фантастическому фильму. Посреди зала, залитого мертвенно-белым светом из огромных окон, возвышался новый операционный стол из авиационного алюминия и рентгенопрозрачного пластика. Над ним парил настоящий технологический шедевр — многорожковая бестеневая лампа «Zeiss», точно такая же, какая висела на минус четвертом ярусе секретного бункера.

В изголовье стола суетился Кац. Анестезиолог благоговейно, чуть ли не поглаживая, настраивал сверкающий никелем и стеклом западногерманский наркозно-дыхательный аппарат фирмы «Dräger».

— Ал, вы только посмотрите на эту прелесть, — задыхаясь от профессионального экстаза, пробормотал Игорь Олегович, не отрывая взгляда от прыгающих стрелок манометров и светящихся графиков на экране кардиомонитора. — Точнейшая дозировка фторотана! Автоматическая вентиляция легких! Газоанализатор! Да мы в таких условиях до этого только в журналах читали. Я не знаю, какому партийному богу молился наш главврач, чтобы выбить на область такое финансирование, но я готов поставить ему свечку.

Альфонсо ничего не ответил. Врач молча подошел к столу. Сестра привычным, отточенным движением натянула на его руки тончайшие, анатомические латексные перчатки. Никакой грубой резины, лишающей пальцы чувствительности. Эти перчатки сидели как вторая кожа, позволяя ощущать малейшую пульсацию сосуда.

На столе лежал сорокалетний мужчина. Бледный, покрытый липким потом, с развороченной грудной клеткой и животом. Рабочий нового, построенного Кридом завода. Винтик в огромной индустриальной машине, который сломался. Год назад, в старых условиях, с тупыми советскими скальпелями, рвущимся кетгутом и нестабильным наркозом, этот человек умер бы прямо на столе от болевого шока или кровопотери.

Но сегодня его оперировал бог в стерильном храме. И у этого бога были лучшие инструменты в мире.

— Скальпель, — тихо, но так, что голос эхом отразился от кафельных стен, произнес Ал.

Рукоять инструмента легла в ладонь с идеальной, выверенной тяжестью. Это была лучшая шведская сталь. Лезвие — острое до такой степени, что разрез происходил на клеточном уровне, почти не оставляя некротических краев.

Змиенко сделал первый, длинный разрез вдоль белой линии живота.

Время замедлило свой бег, сгустившись в прозрачную, вязкую смолу. Вся периферия исчезла. Остался только слепящий, лишенный теней круг света, заливающий открытую брюшную полость, монотонный, успокаивающий писк японского кардиомонитора и мерное шипение аппарата искусственного дыхания.