Руки хирурга порхали над кровоточащей плотью с пугающей, нечеловеческой скоростью и точностью. Он работал не как ремесленник, а как виртуозный пианист, исполняющий сложнейшую партитуру.

— Отсос. Зажим. Лигируем селезеночную артерию, — короткие, отрывистые команды падали в тишину операционной.

Нина Васильевна, забыв о своем возрасте и больных суставах, работала с ним в идеальном симбиозе. Ей не нужно было повторять дважды. Она вкладывала нужный инструмент в раскрытую ладонь Ала за долю секунды до того, как он успевал его попросить. В этой новой, стерильной реальности она чувствовала себя жрицей, помогающей совершать чудо.

Альфонсо погрузил пальцы в горячую лужу крови, скопившуюся в малом тазу, безошибочно нащупывая пульсирующий, разорванный край подвздошной артерии.

— Сосудистый зажим Кули. Синтетическую нить четыре нуля, — скомандовал Змий.

Ему в руку легла тончайшая, прочная нейлоновая нить, не гниющая и не рвущаяся. Ал наложил зажим, перекрывая хлещущий поток крови, и начал сшивать разорванный сосуд. Стежок за стежком. Идеальная, математически точная геометрия шва.

Именно в этот момент, глядя на то, как ювелирно соединяются края артерии под ярким светом цейссовской лампы, Альфонсо накрыло леденящее душу осознание.

Он поймал себя на том, что наслаждается процессом.

Его гений, запертый в клетку советской провинциальной медицины, сейчас расправил крылья. Он спасал жизнь этого рабочего с такой легкостью, с такой эстетической безупречностью, которая была бы невозможна без Виктора Крида.

Куратор Двадцать восьмого отдела был не просто мучителем. Он был Меценатом. Крид дал ему всё: идеальный свет, который не слепит глаза, лучшие нити, не рвущиеся в критический момент, гениальные аппараты, поддерживающие жизнь, пока скальпель делает свою работу.

Ал сшивал плоть и понимал страшную, парадоксальную истину. Этот светлый, безупречный храм медицины на третьем этаже больницы был оплачен кровью тех монстров, которых он сам же распиливал на минус четвертом ярусе бункера по выходным. Титановые импланты киборгов и шведские скальпели для псковских рабочих покупались из одного бюджета.

Но самое ужасное заключалось в том, что Альфонсо был согласен на эту цену.

Он больше не хотел оперировать тупыми инструментами в полутьме. Он не хотел терять пациентов из-за нехватки донорской крови. Бархатный ошейник Комитета давал ему не только безопасность Софии. Он давал ему возможность быть Богом. Абсолютным творцом, который может вырвать человека из лап смерти просто потому, что у него под рукой есть нужный зажим и идеальный шовный материал.

— Кровотечение остановлено. Давление стабильно, — голос Каца прозвучал как триумфальный аккорд. Анестезиолог с восхищением смотрел на ровную линию шва, пульсирующую в такт обновленному кровотоку. — Ал, это была фантастика. Вы не человек, вы машина.

Альфонсо медленно разогнул спину. Мышцы затекли, но это была приятная, благородная усталость победителя. Врач посмотрел на свои руки в окровавленных латексных перчатках.

«Ты прав, Игорь», — мысленно, с горькой, темной иронией произнес Змиенко. — «Я именно машина. Машина, принадлежащая Виктору Криду. Но как же прекрасно эта машина работает в хороших условиях».

— Санация полости. Послойное ушивание, — сухо, возвращая себе бесстрастную маску профессионала, скомандовал хирург.

Когда операция закончилась и Ал стягивал с лица влажную марлевую маску, он посмотрел в окно операционной. Внизу, по расчищенному проспекту, ехали новые, чистые автобусы. Люди спешили по своим делам, даже не подозревая, что их уютный, безопасный мир держится на сделке, заключенной в подземельях.

Змиенко бросил окровавленные перчатки в стерилизатор. Он продал душу. Но дьявол, по крайней мере, обеспечил его безупречным рабочим местом. И с этим можно было жить.

Густые, синие зимние сумерки опустились на Псков с мягкой, почти кошачьей грацией. Ветер, еще днем обжигавший лица прохожих ледяной крошкой, к вечеру совершенно стих, оставив после себя лишь звенящую, кристальную морозную тишину. В свете новых, высоких уличных фонарей медленно, торжественно кружились крупные хлопья снега, укрывая перестроенный город безупречно чистым, сверкающим саваном.

Альфонсо шел по расчищенному тротуару Октябрьского проспекта, направляясь к областной библиотеке. Драповое пальто тяжело и привычно лежало на широких плечах, а каждый шаг отдавался сухим, ритмичным скрипом подметок по насту.

Змиенко не оглядывался. Впервые за долгие годы паранойя, въевшаяся в его спинной мозг, молчала. Внутренний радар хирурга, настроенный на выявление слежки, бездействовал, потому что в слежке больше не было нужды. Город был стерилен. Вдоль освещенных витрин не терлись подозрительные личности, в подворотнях не прятались тени. Псков превратился в гигантскую, охраняемую невидимым гарнизоном безопасную зону. И Альфонсо шел по этой зоне с властной, расслабленной уверенностью полноправного хозяина, прекрасно зная, чья именно невидимая армия обеспечивает ему этот покой.

Массивное, старинное здание библиотеки с высокими арочными окнами вынырнуло из снежной пелены, подобно монументальному кораблю. Раньше его фасад зиял трещинами, а из щелей рассохшихся рам дуло ледяным сквозняком. Теперь же строение излучало благородную, отреставрированную мощь. Виктор Крид не обделил своим леденящим вниманием и этот объект, прекрасно понимая, что именно здесь находится центр вселенной его лучшего скальпеля.

Ал поднялся по гранитным ступеням, очищенным от наледи до самого камня. Тяжелая дубовая дверь с отполированной до золотого блеска латунной ручкой поддалась плавно, на новых немецких доводчиках, отсекая морозный уличный воздух.

Врач переступил порог, и его мгновенно окутала густая, обволакивающая атмосфера абсолютного, вневременного покоя.

Библиотека больше не пахла сыростью, подвальной плесенью и мышами. Теперь здесь царил благородный, сухой и теплый аромат нагретого дерева, старого пергамента, книжной пыли и качественной типографской краски. Мощные, скрытые за декоративными решетками радиаторы парового отопления дышали ровным жаром, поддерживая идеальный микроклимат для хранения редких фондов.

Альфонсо сдал пальто в гардероб и неспешным, бесшумным шагом направился к читальным залам.

В это время суток посетителей уже не было. Лишь где-то на верхних ярусах приглушенно гудела система вентиляции. Змиенко прошел сквозь анфиладу высоких стеллажей красного дерева. Полки, еще недавно прогибавшиеся под тяжестью разрозненных томов, теперь были идеально выровнены и заполнены не только марксистско-ленинской литературой, но и редчайшими, роскошными изданиями в кожаных переплетах с золотым тиснением. Комитет щедро профинансировал пополнение архивов, превратив провинциальную библиотеку в настоящее хранилище знаний.

В самом конце длинного, уходящего в перспективу коридора, заставленного фолиантами, горел мягкий, изумрудный свет.

Ал остановился, опираясь плечом о торец стеллажа. Хирург замер, жадно, не отрывая взгляда, впитывая открывшуюся перед ним картину.

За массивным дубовым столом, освещенная классической настольной лампой с зеленым стеклянным абажуром, сидела София. Девушка была увлечена работой — она аккуратно, тонкими пальцами перебирала плотные картонные карточки каталога, сверяя их с толстым справочником. На ней была мягкая, пушистая ангоровая кофта цвета топленого молока, а на плечи была небрежно наброшена тонкая шаль. Волосы, как всегда, были собраны на затылке, но несколько темных, непокорных прядей выбились, падая на бледную, согретую теплом помещения шею.

Она выглядела поразительно, невероятно живой и защищенной. Под ее глазами больше не залегали тени от хронического недосыпания и холода в промерзшей квартире. Ее кожа светилась здоровьем. Она работала в идеальных условиях, окруженная книгами, которые любила больше всего на свете, в абсолютной, нерушимой безопасности.

Змиенко смотрел на нее, и в груди врача медленно, тяжело проворачивался раскаленный шип.