Он физически, каждой нервной клеткой ощущал этот невидимый, пуленепробиваемый купол, который Система возвела над ее головой. Крид выстроил для Софии Вавилонскую башню из комфорта и покоя. Куратор обложил ее ватой, согрел лучшим углем, осветил лучшими лампами. И Альфонсо, стоящий сейчас в тени стеллажей, поймал себя на чувстве, от которого у любого нормального человека зашевелились бы волосы на затылке.

Хирург чувствовал глубокую, искреннюю, пульсирующую благодарность к своему мучителю.

Дьявол оказался честен. Виктор Крид не просто взял Ала в рабство — он оплатил этот труд по самому высокому тарифу из возможных. Он дал Змию власть спасать жизни на свету в идеальной операционной и дал его женщине райские кущи. Осознание этой сделки больше не вызывало в Альфонсо ярости. Ярость перегорела, оставив после себя лишь гладкий, блестящий пепел покорности. Стокгольмский синдром завершил свою разрушительную работу, превратив цепи в роскошное ожерелье.

Змий сделал шаг вперед, выходя из тени. Ботинки бесшумно ступали по ковровой дорожке.

София вскинула голову. Ее коньячные глаза, на мгновение расширившиеся от неожиданности, тут же наполнились теплым, жидким золотом радости. Она отложила карточки и поднялась навстречу мужчине.

— Вы сегодня рано, Ал, — девушка шагнула к нему, и в следующее мгновение оказалась зажатой в кольце его сильных рук.

Альфонсо обнял ее крепко, собственнически, зарываясь лицом в пахнущие жасмином и сухой бумагой волосы. Он вдыхал этот запах, закрыв глаза, и чувствовал, как бешено колотится ее сердце под тонкой ангоровой шерстью.

— Я закончил обход быстрее, чем планировал, — бархатисто, низко ответил Змиенко. Хирург мягко отстранился, но не выпустил ее из объятий, скользя большими пальцами по ее скулам. — Не мог больше выносить общество гипсовых бюстов Пирогова. Мне срочно требовалась моя личная доза мировой литературы.

София тихо, счастливо рассмеялась. Этот смех, лишенный всякого напряжения, эхом отразился от высоких сводов читального зала. Она потянулась, поправляя воротник его пиджака, застегнутого на все пуговицы.

— Вы выглядите уставшим, Альфонсо Исаевич. Но… спокойным, — девушка внимательно заглянула в его фиалковые глаза. — Знаете, в последнее время от вас ушла эта страшная, натянутая пружина. Вы больше не вздрагиваете от резких звуков.

«Потому что я перестал сопротивляться, Соня», — мысленно ответил Ал, глядя на ее нежные губы. — «Потому что я позволил Системе проглотить нас обоих, и оказалось, что в брюхе у этого чудовища удивительно тепло и уютно».

— В санатории наладили график дежурств, — ложь слетела с губ легко, без малейшего внутреннего сопротивления. Ложь стала привычным, повседневным инструментом, таким же, как скальпель или кровоостанавливающий зажим. — У меня появилось больше времени на сон. И на вас.

Врач наклонился и поцеловал ее. Это не был тот отчаянный, горький поцелуй человека, стоящего на краю бездны. Это был поцелуй собственника, уверенного в незыблемости своего мира. Ал целовал ее глубоко, властно, переплетая свои пальцы с ее пальцами, чувствуя, как она податливо отвечает ему, растворяясь в его руках.

Они стояли в центре пустой, погруженной в полумрак библиотеки, окруженные тысячами книг, в которых были описаны трагедии, предательства и великие восстания. Но здесь, под бронированным куполом Двадцать восьмого отдела, не было места трагедиям. Здесь был только мягкий свет зеленой лампы, запах жасмина и абсолютная, железобетонная стабильность, за которую хирург расплачивался чужой кровью по выходным.

Альфонсо оторвался от ее губ, тяжело дыша. Он прижал Софию к своей груди, глядя поверх ее головы на ровные ряды энциклопедий.

— Собирайтесь, Софья, — мягко, но безапелляционно скомандовал Змий, поглаживая ее по спине. — На улице чудесный снег. Мы пройдемся по набережной, а потом я отвезу вас к Якову Сергеевичу. Старик наверняка уже затопил печь и ждет нас.

Он гладил ее плечи, и в его мозгу билась лишь одна кристально ясная мысль: Крид может забирать его выходные до конца жизни. И теперь был готов спускаться на минус четвертый ярус и резать химер хоть голыми руками, если ценой за это будет продолжение этой сказки. Альфонсо принял свою судьбу. Мятежный Прометей добровольно приковал себя к скале, потому что цепи оказались выкованы из чистого золота.

Стерилизационный шлюз на минус первом ярусе «Сектора-П» гудел мощными промышленными вытяжками, с яростным свистом высасывая зараженный воздух. Воскресный вечер подходил к концу. Очередная изнурительная, кровавая смена Альфонсо Змиенко была завершена.

Хирург стоял под обжигающе горячими струями душевой кабины, но сегодня он больше не тер свою кожу жесткой капроновой щеткой до кровавых ссадин, пытаясь избавиться от въевшегося запаха мутантов. Виктор Крид, гениальный архитектор этого ада, предусмотрел и эту проблему. На металлической полке из нержавеющей стали стоял неприметный флакон из темного стекла без этикетки. Внутри плескалась густая, маслянистая жидкость — новейшая разработка химических лабораторий Комитета.

Ал выдавил на ладонь прозрачную суспензию. Она пахла резко, стерильно — смесью медицинского эфира, озона и спирта. Врач методично втирал этот состав в свою кожу, начиная от кончиков пальцев и заканчивая шеей. Реактив действовал мгновенно и безжалостно: он растворял верхний, микроскопический слой эпидермиса, намертво связывая и уничтожая любые белковые соединения, феромоны и запахи, принесенные с нижних ярусов. Жидкость слегка жгла, оставляя после себя ощущение абсолютной, неестественной, мертвой чистоты.

Смыв химикат, Альфонсо нанес на себя обычный советский лосьон после бритья. Запах хвои и спирта лег поверх химической пустоты, как краска на загрунтованный холст. Теперь он пах просто как мужчина, вернувшийся с мороза. Природа проиграла синтетике Двадцать восьмого отдела.

Спустя час глухой санитарный УАЗ высадил хирурга на опушке леса, недалеко от окраины Пскова. Дальше Ал пошел пешком, тяжело вминая ботинки в свежий, хрустящий наст.

Мороз крепчал, пощипывая щеки и заставляя дыхание вырываться изо рта густыми белыми клубами. Деревянный дом дяди Яши показался из-за заснеженных елей теплым, золотистым пятном. Из кирпичной трубы в темно-синее, усыпанное колючими звездами небо поднимался ровный, густой столб дыма. Пахло березовыми дровами, таежной смолой и абсолютным, первобытным уютом.

Альфонсо толкнул тяжелую, обитую войлоком калитку. Замок скрипнул, сбивая сосульки.

Он еще не успел дойти до крыльца, как дверь сеней распахнулась. На заснеженный двор с громким, радостным лаем выкатился Бранко Бровкович. Подросший пес, превратившийся из неуклюжего щенка в крепкую, мускулистую собаку с густой серо-песочной шерстью, бросился к хирургу, проваливаясь лапами в глубокий снег.

Змий инстинктивно напрягся, вспоминая ту чудовищную сцену животного ужаса, когда Бранко забился в угол, почуяв на нем смерть. Мышцы врача окаменели.

Но пес не остановился. Бранко с разбегу ткнулся горячим, влажным носом прямо в колени Альфонсо. Животное шумно, с присвистом втянуло воздух, сканируя рецепторами одежду и руки мужчины. Собачий нос искал запах формалина, крови и страха. И не нашел ничего. Химия Крида сработала безукоризненно — она обманула древние инстинкты таежного волкодава. Бранко почувствовал лишь запах морозной шерсти пальто, хвойный лосьон и едва уловимый аромат стирального порошка.

Пес радостно заскулил, замахал тяжелым хвостом, сбивая снежную пыль, и поднялся на задние лапы, пытаясь лизнуть Ала в лицо.

Альфонсо медленно, свинцово-тяжело выдохнул. Врач опустился на одно колено прямо в снег и погрузил свои длинные, чуткие пальцы в густую, жесткую шерсть животного. Он трепал собаку за ушами, чувствуя горячее дыхание зверя на своей щеке. Внутри хирурга медленно, ядовито растекалось облегчение, смешанное с горьким осознанием собственной фальши. Он обманул стаю. Он принес смерть в дом, но спрятал ее так искусно, что даже природа поверила в его ложь.