— Пойдем, Бранко, — глухо, бархатисто произнес Змиенко, поднимаясь на ноги. — Пойдем в тепло.

В сенях было темно и пахло сушеными травами. Ал стряхнул снег с пальто и толкнул дверь на кухню.

Волна густого, осязаемого жара от натопленной русской печи ударила в лицо, мгновенно отогревая замерзшие скулы. На кухне стоял немыслимо вкусный, домашний запах кипящего мясного бульона, лаврового листа, черного перца и свежего теста. В воздухе, в свете желтоватых ламп, медленно кружилась тончайшая белая мучная пыль.

София стояла у широкого деревянного стола, рукава ее платья были закатаны выше локтей. Ее руки, изящные и хрупкие, были по запястья испачканы в белой муке. Девушка ловко, с удивительной грацией лепила пельмени, выкладывая ровные, пузатые кругляши на присыпанную мукой деревянную доску. Лицо Сони раскраснелось от жара печи, на лбу выступила легкая испарина, а темные волосы прилипли к вискам.

Увидев Альфонсо, она просияла. Это была улыбка женщины, которая находится в абсолютной безопасности, которая ждет своего мужчину с работы и точно знает, что завтрашний день не принесет беды.

— Вы вовремя, Ал, — тепло, с мягкой усмешкой произнесла девушка, смахивая прядь волос с лица тыльной стороной запястья, чтобы не испачкать кожу мукой. — Яков Сергеевич как раз достал из погреба свои фирменные соленья. Вода уже кипит. Раздевайтесь, мойте руки.

Альфонсо шагнул к ней. Он не стал мыть руки. Хирург просто подошел вплотную, обнял ее за талию прямо поверх фартука и зарылся лицом в изгиб ее шеи. От нее пахло домом. Жизнью. Той самой реальностью, ради которой он добровольно спускался в ад. Соня тихо рассмеялась, ее испачканные мукой ладони зависли в воздухе, чтобы не испачкать его темную водолазку, но затем она сдалась и обняла его за плечи, оставив на черной ткани два отчетливых белых отпечатка.

Змиенко прикрыл глаза, впитывая ее тепло. Это была идеальная, стерильно-чистая радость. Никакого страха. Никаких теней в углах. Система работала.

В этот момент Ал поднял взгляд.

В углу кухни, в своем неизменном потертом кресле-качалке, сидел Яков Сергеевич. Старый таежник не строгал дерево и не чистил ружье. Он просто смотрел на племянника. На коленях старика лежала открытая пачка «Беломора», но он не курил.

Взгляд выцветших, блеклых глаз охотника был тяжелым, пронзительным и абсолютно ясным. Дядя Яша видел всё.

Старик видел эти белые мучные следы на черной спине хирурга. Видел, как расслабились плечи племянника. Видел, как радостно крутится у его ног Бранко. И старик видел главное — глаза Альфонсо. Из фиалковой радужки Змия навсегда исчезло то затравленное, волчье отчаяние, которое пугало старика еще полгода назад. Исчезла та стальная, предсмертная готовность к бунту.

Ал смотрел на дядю Яшу взглядом сытого, смирившегося зверя. Взглядом человека, который понял, что ошейник изнутри подбит мягким бархатом, а миска всегда полна отборным мясом. Змий перестал бороться. Он позволил Системе интегрировать себя, переварить свою мораль и заменить ее на комфорт.

Старик перевел взгляд на Софию, которая счастливо улыбалась, прижимаясь к груди Ала. Затем он посмотрел на жаркое пламя, бьющееся в жерле печи, на ровные ряды пельменей на доске, на крепкие, новые замки на входной двери, которые он врезал по рекомендации «вежливых людей» в штатском. Дом был полной чашей. Никто не болел. Никто не голодал. Никто не ждал ночного стука сапог в дверь.

Губы Якова Сергеевича дрогнули. Он медленно, с тяжелым вздохом, в котором читалось признание собственного поражения, достал папиросу. Чиркнула спичка.

Дядя Яша тоже принял эти условия игры. Старый охотник понимал, что Альфонсо продал душу дьяволу, но на вырученные деньги этот дьявол построил им всем пуленепробиваемый рай. И разрушать этот рай ради призрачной, голодной свободы старик не имел права. Он слишком любил эту девочку с мукой на руках. Он слишком устал терять близких.

— Садись за стол, Ал, — хрипло, ломая тишину, произнес таежник, выпуская клуб сизого дыма. Старик потянулся к стоящему на подоконнике запотевшему графину с прозрачной жидкостью. — Сонечка права. Вода кипит. Давай, племяш, выпьем. За тишину в нашем лесу.

Альфонсо медленно отстранился от женщины. Врач встретился взглядом со стариком и едва заметно, коротко кивнул. Этот кивок был подписанием мирного договора. Договора о совместном, молчаливом предательстве ради выживания.

Ал сел за грубо сколоченный стол. София с веселым стуком поставила перед ним глубокую глиняную миску, над которой поднимался густой, одуряюще вкусный пар, и налила в пиалу густую деревенскую сметану. Змиенко взял в руки тяжелую мельхиоровую вилку.

Хирург смотрел на эту еду, на теплое желтое пламя керосиновой лампы, на улыбающуюся Софию, и чувствовал, как бархатный ошейник Виктора Крида окончательно, с мягким и надежным щелчком, застегивается на его горле. Ему было страшно от того, насколько уютной, сытой и прекрасной оказалась эта обреченность.

Иллюзия стала реальностью. И за эту реальность Ал был готов убивать на хромированном столе каждый уик-энд до конца своих дней.

Тысяча девятьсот семьдесят третий год катился к своему экватору, и вместе с ним «Сектор-П» выходил на проектные мощности. Иллюзия мирной, сытой жизни в Пскове продолжала цвести на поверхности, питаясь соками того инфернального производства, которым руководил на нижних ярусах Альфонсо Змиенко.

Проекты Виктора Крида больше не ограничивались простой кибернетизацией калек. Дорожная карта Двадцать восьмого отдела, утвержденная где-то в недосягаемых кабинетах Политбюро, предполагала тотальное переосмысление человеческой биологии. Комитету не нужны были массовые армии клонов — для этого существовали мотострелковые дивизии и танковые клинья. Комитету требовались штучные, ювелирные и абсолютно смертоносные инструменты.

Змий стоял по локоть в крови, реализуя эти проекты.

В изолированном боксе минус шестого яруса Ал руководил протоколом «Покорность» — грубым, физиологическим зомбированием. Хирург вскрывал черепные коробки списанных в расход диссидентов и уголовников, филигранно иссекая лобные доли и вживляя в кору головного мозга платиновые микроэлектроды. Высшая нервная деятельность подавлялась полностью. Оставался лишь рептильный мозг, способный воспринимать короткие радиокоманды: «Идти», «Стоять», «Убить». Эти существа с пустыми, вытекшими глазами не чувствовали боли. Они могли идти на пулеметы с оторванными конечностями, пока их сердце продолжало гнать по венам густую, накачанную амфетаминами кровь.

В соседнем отсеке изучалась гиперрегенерация. Там Ал наблюдал сущий кошмар: ткани, зараженные специальным синтетическим ретровирусом, делились с такой ужасающей скоростью, что подопытные кричали сутками, не в силах вынести боль от непрерывно растущих и ломающихся под собственным давлением костей. Их раны затягивались на глазах, пар шел от развороченного мяса, а температура тел достигала сорока четырех градусов.

Параллельно шла разработка нестандартного оружия — кинетических лезвий из прессованного карбида вольфрама и нейротоксичных пуль, созданных для поражения именно таких, модифицированных целей. Это была закрытая, бутиковая фабрика изощренной смерти.

В один из таких тяжелых, пропахших озоном и жженой костью вечеров, когда смена Альфонсо плавно перетекла в глухую ночь, по интеркому поступил короткий приказ. Виктор Крид ждал его в своем кабинете.

Кабинет куратора находился на минус первом ярусе и представлял собой оазис вызывающей, почти непристойной роскоши среди бетонного минимализма бункера. Толстые ковры, панели из мореного дуба, идеальная звукоизоляция, отсекающая гул вентиляционных турбин.

Когда Змиенко переступил порог, облаченный в свой черный, отяжелевший от стирок хлопковый костюм, Крид сидел в глубоком кожаном кресле. Куратор снял пиджак — редчайший случай, демонстрирующий некое подобие неформальной обстановки. Белоснежная сорочка была расстегнута на одну пуговицу.