Змиенко сканировал каждый темный подъезд, каждое отражение в мокрых витринах закрытых гастрономов. Слух вычленял из утренней тишины шелест шин случайной поливалки, шаги редких дворников, шуршание голубей на карнизах. Хищник, которого он так старательно усыплял запахом жасмина и спасением жизней, проснулся голодным и злым.

— Вы вдруг стали каким-то… напряженным, Ал, — тихо заметила София, когда они остановились у подъезда ее кирпичной пятиэтажки. Девушка пытливо заглянула в его потемневшие фиалковые глаза. — У вас руки ледяные. Вы всё-таки замерзли?

— Обычный откат после адреналина, Софья, — врач безупречно разыграл физиологическую усталость, потирая переносицу. — Шесть часов у стола дают о себе знать. Сейчас доберусь до кровати и провалюсь в кому до самого вечера.

Он наклонился и запечатлел на ее лбу долгий, теплый поцелуй. В этот момент Альфонсо с кристальной, ужасающей ясностью осознал: эта женщина стала его ахиллесовой пятой. Его самым уязвимым местом. Виктор Крид не будет бить по самому Змию — куратор всегда бьет по тем, кто стоит рядом.

— Идите отдыхать, Ал. И погладьте за меня Бранко, — она тепло, доверчиво улыбнулась, скрываясь за тяжелой дверью парадного.

Как только замок щелкнул, мягкая улыбка стерлась с лица хирурга, сменившись ледяным, смертоносным оскалом. Змиенко развернулся. Шаг доктора стал пружинистым, бесшумным. Он больше не был уставшим врачом. Он шел на встречу со своим прошлым.

Туман во дворе дома Якова Сергеевича начал неохотно редеть, цепляясь за ветви старой яблони влажными, серыми клочьями.

Ал толкнул деревянную калитку. Петли, которые он сам смазал машинным маслом всего три дня назад, почему-то издали тихий, металлический скрежет. Взгляд хирурга мгновенно зацепился за микроскопическую деталь: свежая царапина на задвижке. Кто-то заходил во двор. Кто-то, кто умел открывать чужие замки без ключа.

Длинные пальцы Змиенко машинально скользнули в карман плаща, нащупывая тяжелую, холодную связку ключей, зажав ее в кулаке как импровизированный кастет.

На деревянном чурбаке, где Ал каждое утро колол дрова, сидел человек.

Незнакомец был одет в тот самый безупречно скроенный серый плащ из дорогого габардина. Под ним виднелся строгий костюм-тройка, совершенно неуместный в грязном псковском дворе. Человек неспешно, с брезгливой аккуратностью чистил ногти маленьким перочинным ножом. На вид ему было около сорока: неприметное, среднерусское лицо, тусклые русые волосы, абсолютно невыразительные, водянистые глаза. Идеальная внешность для топтуна из Двадцать восьмого отдела.

— Красиво здесь у вас, Альфонсо Исаевич, — голос визитера прозвучал тихо, сухо, без малейших интонаций. Он щелкнул лезвием ножа, пряча его в карман, и плавно, пружинисто поднялся на ноги. — Воздух чистый. Птички поют. А мы-то в Москве всё гадали, куда запропастился наш лучший специалист. Думали, может, в аспирантуру тайком поступил.

Ал остановился в трех шагах от оперативника. Тело хирурга было расслабленным, но эта была расслабленность сжатой стальной пружины, готовой в долю секунды выстрелить сокрушительным ударом в кадык.

— Вы ошиблись адресом, товарищ, — ледяным, ровным тоном ответил Змий. Фиалковые глаза не моргая смотрели в переносицу гостя. — Психиатрическое отделение находится на другом конце города. А двор частный.

Человек в сером тихо, по-канцелярски сухо рассмеялся. Он достал из внутреннего кармана плаща плоскую серебряную портсигарку, извлек сигарету и неторопливо закурил.

— Оставим этот дешевый спектакль для ваших местных пассий и сельских врачей, Змиенко. Вы прекрасно знаете, кто я. А я знаю, на что способны вы, — оперативник выпустил струю дыма прямо в утренний туман. — Никакой агрессии. Я здесь исключительно как курьер. Виктор шлет вам свой самый теплый, искренний привет.

Услышав имя куратора, Альфонсо почувствовал, как внутри всё заледенело.

— Виктор очень внимательно следил за вашими… успехами в хирургии, — гость сделал шаг в сторону, похлопав ладонью по воткнутому в колоду колуну. — Он восхищен. Говорит, отдых в провинции пошел вашим нервам на пользу. Рефлексы восстановились, руки не дрожат. Идеальная форма.

— Ближе к делу, — бархатный голос Ала упал до угрожающего, вибрирующего шепота. — Что ему нужно?

Оперативник сунул руку в карман и извлек оттуда глянцевую черно-белую фотографию. Он аккуратно, двумя пальцами положил снимок на ровный срез соснового полена.

Змиенко скосил глаза. На фотографии, снятой явно телеобъективом из припаркованной машины, была запечатлена София. Девушка стояла у автомата с газировкой, смеясь и слизывая сироп с губ. Тот самый момент. Та самая секунда абсолютного счастья, украденная и задокументированная на фотобумаге Комитета.

Кровь ударила Алу в голову с такой силой, что в ушах зазвенело. Правая рука рефлекторно дернулась вперед, но хирург титаническим усилием воли пригвоздил себя к месту. Нападение на курьера ничего не решит. Оно лишь ускорит казнь.

— Очаровательная особа, — равнодушно констатировал человек в плаще, затаптывая окурок в сырую землю. — Любит стихи, работает в библиотеке. Родственников почти нет. Идеальная мишень для… случайного кирпича с крыши. Или неудачного нападения пьяных хулиганов в темном переулке. Псков — город старый, улицы тут плохо освещены. Всякое бывает.

— Если с ее головы упадет хоть один волос… — Змий шагнул вперед, нависая над оперативником. Пространство вокруг них словно сжалось, потрескивая от статического электричества ярости.

— Никаких угроз, Альфонсо Исаевич, ну что вы, — курьер примирительно поднял ладони, хотя в его водянистых глазах не было ни капли страха. — Виктор категорически против насилия над гражданскими. Он предпочитает конструктивный диалог.

Человек в сером плаще застегнул пуговицу и поправил воротник.

— У вас есть ровно неделя, Змиенко. Закрыть больничные листы, попрощаться с дядей, покормить собаку и сказать библиотекарше, что вас срочно переводят в Москву. В следующую пятницу, в двадцать ноль-ноль, вы садитесь на поезд «Псков-Москва». Билет в СВ на ваше настоящее имя будет ждать в кассе.

Оперативник прошел мимо застывшего, как соляной столб, хирурга. У самой калитки он обернулся:

— Если вы не сядете в этот вагон, Альфонсо Исаевич… Что ж. Тогда нам придется доказать вам, что отпускать прошлое бывает смертельно опасно. До скорой встречи в столице.

Калитка тихо скрипнула и закрылась. Ал остался стоять посреди двора один. Весенний туман рассеялся окончательно, обнажая холодную, безжалостную реальность. Псковская иллюзия была растоптана грязными ботинками Комитета. Чтобы спасти жизнь Софии и Якова Сергеевича, хирургу предстояло добровольно вернуться в ад.

Тишина во дворе стала плотной, почти осязаемой. Оперативник в сером плаще ждал паники, торга или вспышки слепой ярости. Именно так реагируют люди, когда им приставляют нож к самому больному месту.

Но Альфонсо не пошевелился. Мышцы под шерстяным пальто превратились в монолитный, спрессованный камень. Дыхание, на секунду сбившееся от вида смеющихся коньячных глаз Софии на глянцевой бумаге, выровнялось, став пугающе медленным и глубоким.

Ал поднял взгляд. В фиалковой радужке больше не было ни тепла, ни человеческого страха. Только абсолютный, мертвый холод бездны, в которую Комитет так долго учил его смотреть. Курьер, привыкший ломать людей одним брошенным словом, невольно сглотнул, почувствуя, как по спине пополз ледяной сквозняк. Перед ним стоял не запуганный провинциальный врач, а идеальная машина для ликвидации, снятая с предохранителя.

Хирург плавно, без единого резкого движения опустил руку в карман. Человек в сером инстинктивно подобрался, сканируя пространство на предмет угрозы, но Змий извлек лишь тяжелую, гладкую металлическую зажигалку.

Резкий щелчок кремня прозвучал в утренней сырости как ружейный боек.

Альфонсо поднес подрагивающий желтый язычок пламени к самому краю фотографии, лежащей на колоде. Глянцевая бумага мгновенно почернела, скручиваясь и покрываясь пузырями в температурной агонии. В нос ударил едкий, химический запах паленой эмульсии, смешанный с ароматом жженого картона и бензина. Врач не отрывал тяжелого, немигающего взгляда от водянистых глаз посланника, пока огонь прожорливо съедал снимок, подбираясь вплотную к коже.